Когда мы зашли в столовую, Густав и Олег уже были там. Марта недовольно взглянула на нас, опоздавших. Похоже, ей снова досталось от Густава, которому в это утро опять все было не так: яйца не всмятку, тосты подгорели, кофе холодный.
На самом деле все было безупречно. От кофейника валил пар, ни одного подгоревшего тоста я не нашла, Олег уплетал за обе щеки яйца, а ест он исключительно яйца всмятку. Посему я заключила, что Густав просто срывает свое плохое настроение на прислуге.
Ирина пробормотала извинения и села рядом с мужем. Густав промолчал.
Так до конца завтрака все и просидели молча.
– Кто чем будет заниматься? – поинтересовался Густав, отставляя в сторону чашку с остатками кофе.
– Я собиралась съездить в больницу к Николаю, – как-то неуверенно сказала Ирина. – Надо завтрак ему отвезти.
– В наших больницах хорошо кормят, – с раздражением ответил Густав. – Впрочем, хочешь навестить родственника, возражать не стану. Давно не виделись, – фыркнул он.
– Я составлю Ирине компанию, – вызвалась я. – А потом скорей всего уеду, – сообщила я, стараясь не смотреть на мужа. – Я ведь в командировке. Группа такая собралась, что за всеми глаз да глаз нужен, – соврала я.
Я не видела выражения лица Олега, но мне показалось, что он заскрипел зубами. Естественно, он догадался, что дело не в моей патологической ответственности за группу соотечественников, а в желании впутаться в очередную криминальную историю. Странно, что он промолчал. Я ожидала от него бурной реакции, криков, воплей типа «Не пущу! Тебе больше всех надо?! Кого ты обманываешь?», но ничего такого не последовало.
Рассуждать на тему «Это гробовое молчание – хороший знак или так себе?» времени у меня не было. Я поднялась, чтобы уйти молча, но меня неожиданно поддержал Густав:
– Может, ты и права. Одни Антон и Борис чего стоят, – фыркнул он.
– Густав, – взмолилась Ирина. – Ну зачем ты?
– Я? Достали вы меня. – Густав вскочил так, что стул с грохотом упал за его спиной.
Ирина вздрогнула, пролив кофе на скатерть. Второй раз кофе выплеснулся из чашки, когда за Густавом хлопнула дверь. Ирина поставила почти пустую чашку на блюдце и, закрыв лицо руками, заплакала.
Другая бы непременно бросила мужу вслед «дурак», «псих» или что-то в этом роде, но эта женщина удивила меня и Олега своей кротостью, сказав:
– Вы его простите. Его можно понять. Нервы на пределе.
Олег с умилением посмотрел на Ирину, потом перевел взгляд на меня, одарив меня безмолвным упреком: повезло же Густаву с женой! Уважает мужа, не то что ты!
Проигнорировав взгляд супруга, я напомнила Ирине:
– Ирина, мы собирались съездить к Николаю.
– Да, я буду готова через пять минут.
– Прекрасно, встретимся на крыльце, – ответила я, выходя с Ириной из комнаты.
Оставаться наедине с Олегом я не рискнула, поскольку вовремя смекнула: не устроил он скандал только лишь потому, что не хотел выяснять наши отношения на людях. А уж когда бы мы остались с глазу на глаз, он непременно бы отвел душу, не сдерживая эмоций и не выбирая выражений.
Я на минуту заскочила в спальню, схватила сумочку с деньгами и документами, прихватила с собой жакет и тут же, чтобы не встретиться нос к носу с Олегом, помчалась вниз.
Ирина, как и обещала, появилась довольно скоро. Шла она налегке, никаких котомок с провиантом для Николая с ней не было.
– В немецких больницах и правда хорошо кормят, – сказала она, хотя я ни о чем ее не спрашивала.
Мы сели в красную «Ауди», которая так понравилась моей подруге Алине, и поехали. До больницы Ирина молчала, нервно покусывая губы. Я же всю дорогу думала даже не о том, пришел ли в себя Николай, а как встретятся Ирина и Анна. Было у меня предчувствие, что сегодняшний день будет складываться исключительно из скандалов.
– Ира, можно я буду называть вас так? – спросила я, когда та остановила машину на больничной стоянке.
– Можно даже перейти на «ты». Вы же с Густавом на «ты», почему мне выкаете?
– Как хочешь. Ира, скажи, Анна сегодня ночевала в больнице?
– Где же еще? Домой она не возвращалась.
– А у вас разрешают находиться в больнице в неприемные часы?
– Почему нет? Сиди рядом с больным сколько хочешь. Экономия, сиделке платить не надо. Дежурные медсестры ходят, но они обслуживают не одного больного, твоего родственника, а многих. Вот родственники и сидят, если денег нет нанять сиделку.
– Надо бы с врачом поговорить. Ты ведь уже хорошо знаешь немецкий язык?
– Более или менее. С Густавом стараюсь говорить исключительно на немецком.
Посовещавшись, мы решили сначала найти лечащего врача Николая и лишь затем идти в палату.
Надо отдать должное Ирине, она пошла по пути наименьшего сопротивления, нашла самую солидную дверь и, стукнув для порядка, вломилась в нее. Дверь, оказалось, вела в кабинет местного начальника, то ли профессора, то ли заведующего отделением. Я слабо разбираюсь в иерархии немецких клиник.
Хозяин кабинета встретил нас удивленным взглядом, но не рискнул выставить на дверь. Говорила Ирина довольно требовательно. Несколько раз в разговоре прозвучало имя – Николай Сидоренко.
Вскоре в кабинет был вызван лечащий врач Николая. Мне не терпелось узнать, что он говорит Ирине, но я не стала вклиниваться в беседу. Кажется, Ирина осталась удовлетворенной разговором. На прощание она улыбнулась доктору, а хозяину кабинета передала чек, некоторую сумму на развитие клиники.
– Ну что? Как дела у Николая? – спросила я Ирину, как только мы перешагнули порог кабинета.
– Лечат, прилагают все усилия, надежду на выздоровление не теряют.
– Когда же он придет в себя? – Времени у меня в запасе оставалось не так-то много. Боясь осложнений с Олегом, я не собиралась менять дату вылета, а потому хотелось уложиться с расследованием в восемь дней.
– Тяжелая черепно-мозговая травма. Удар был сильным, предположительно тупым тяжелым предметом. Люди с подобными травмами выходили из комы по разному: и на следующий день, и через неделю, и через месяц. А могли вообще…
– Меня это не устраивает, – вырвалось у меня.
– А кого устраивает?!
– Я хотела сказать, что время играет против нас.
– Как? – не поняла меня Ирина.
– Николай мог видеть преступников. За то время, что он лежит в коме, преступники могут избавиться от картин и сокровищ: продать, вывезти на другой континент. В конце концов, спрятать.
– А… – протянула Ирина, – ты в этом смысле. Я о другом подумала. Чем дольше Николай пролежит в коме, тем хуже для него. Необратимые изменения, – вздохнула она. – Так мне объяснил доктор.
– Такой исход вообще никого не устраивает. Ладно, не будем о грустном, пошли посмотрим на Николая.
Палата, в которой он лежал, была просторной, оснащенной всем необходимым. Даже кушетка для ночной сиделки имелась. В данную секунду на ней мирно спала Анна.
Голова Николая не была перевязана бинтами, как это принято у нас. Рану закрывала ватно-марлевая прокладка, которая крепилась к голове посредством резиновой сеточки. Сам Николай имел весьма бледный вид. Должно быть, его треснули по голове очень и очень сильно. Кожа на лбу была содрана, а вместо левого глаза – сплошной синяк. К носу тянулась трубочка. Руки, поразившие меня своей желтизной, лежали параллельно телу. В одну из них по капельке вливалось лекарство. От груди шли провода к приборам, контролирующим работу сердца.
– Кто же его так? – воскликнула я, потрясенная зрелищем.
Анна проснулась
– А вы что здесь делаете? – зашипела она на нас. – Кто вас впустил?
– Врач, – ответила Ирина, не испугавшись агрессии сводной сестрицы. – Мы только что с ним говорили. Наше присутствие ему не повредит, – кивнула она на Николая.
– Ему только инфекции не хватало!
– Какой инфекции? У кого инфекция? Наоборот, ему только лучше от того, что мы здесь находимся. Он слышит наши голоса, знает, что мы болеем за него, сочувствуем.
– Чушь! Ничего он не видит и не слышит. Он уже растение!
Меня испугали ее слова. Как можно так говорить о человеке, находящемся в коме? Были случаи, когда люди возвращались, считай, с того света исключительно благодаря своим родственникам, которые звали их, просили вернуться.
– Не говори так, – резко одернула Анну Ирина.
– Но я же вижу, что у него никаких изменений к лучшему. Я даже его щипала – никакой реакции.
– Смотрите, веко дернулось! – вскрикнула Ирина. – Коля, Коля, – позвала она.
Но, видимо, ей это только показалось – Николай остался лежать недвижимым.
– Я же говорила, – хмыкнула Анна.
В палату зашла медсестра, везя за собой медицинскую тележку. Ирина взяла меня под руку и вывела из палаты. С нами вышла Анна.
– Перевязка, – объяснила она и предложила: – Пойдемте, провожу вас. Безумно хочется курить.
Отойдя несколько метров от входа в больничный блок, она достала из кармана пачку сигарет и закурила. Пару раз затянувшись, она продолжила разговор:
– Что с Тамарой Леонидовной делать будем? – спросила она.
– А что с ней делать? – как будто не поняв, о чем речь, спросила Ирина.
– Как что? Водолазов заказывать надо.
Ирина опять затряслась мелкой дрожью.
– Анна, а что вам сказали сыновья? – вмешалась я в беседу сестер. – У меня другая информация. Да, Тамары Леонидовны нет на судне, но не факт, что она утонула.
Анна на меня посмотрела как на умственно отсталую.
– Только не говорите, что она встретила очередную свою любовь и с ней сбежала голая и босая. Смешно! Вещи есть, а ее самой нет. Разве человек, живущий на пособие, будет разбрасываться своими вещами?
– Но на борту остались не чужие ей люди, – возразила я, подпитывая тем самым надежду Ирины увидеть мать живой и невредимой.
– Вы имеете в виду Антона и Бориса? Господи, такое мог сказать только человек, который совершенно не знает моих сыновей. Более безответственных обалдуев нигде не найти. Это я вам как мать говорю. Надо заказывать водолазов! Ира, не теряй времени, бери Густава и езжай туда.