50 на 50
«Посмотри, что твой Бог сделал со мной. Как я могу в него верить?.. Спроси у Него, зачем я так страдаю? Нет, ты мне не отвечай. Спроси. Что Он ответит?»
Отец Паши уехал к концу ноября, я осталась одна из ухаживающих – в больнице дежурила постоянно. Если удавалось уходить на ночь, то приходила к 8–9 часам утра, а уходила не раньше 9 вечера, а в основном – в 11 вечера, а бывало иногда, что и в полночь. Часто, когда Паше было особенно плохо, оставалась круглосуточно, это были очень тяжёлые дни…
До квартиры, где меня приютили, я добиралась около часа и практически всегда этот час напоминал мне поле битвы – дойду или не дойду. И каждый раз прогноз исхода моего похода домой оставался не ясен. От усталости и переживаний я не чувствовала ног, а вместе с этим и окружающую обстановку. В кармане пальто у меня, «на всякий случай», лежала записка с номерами телефонов людей, которым нужно будет позвонить, если что-то случится со мной в незнакомом и таком большом городе…
С приходом друзей у Паши постепенно начало уходить крайне негативное настроение, но все остальное, к сожалению, оставалось: всё та же температура, боль, капельницы, увешанные банками с лекарствами, как новогодняя елка игрушками, операции, перевязки, опять боль, опять перевязки… и так ещё три недели.
Нужно бы делать основную операцию – на таз, кости соединять, а температура не падала, врачи разводили руками: опасно, есть риск инфицирования костей и тогда уже – неминуемая смерть, они ничем помочь не смогут. А почему температура? «Болеет», – отвечали они.
Никто не мог даже приблизительно дать прогноз, потому что случай был редким и неординарным, да ещё с такими вывертами, в прямом смысле этого слова. «Средневековье какое-то», – возмущённо бурчал заведующий отделением.
Через некоторое время аппарат Илизарова Паше сняли из-за нестерпимой боли в области соединения костей с железом и спустя несколько дней решили повторить компьютерную томографию (КТ) таза, которая «высветила» плохую динамику.
Результаты КТ стали показанием к срочной операции, несмотря на все риски и видимую опасность. Мы согласились. Операцию назначили на 8 декабря и предупредили о возможных последствиях – 50 на 50, слишком сильны повреждения, опасна инфекция. Я понимала всё… и то, что назад дороги у нас тоже нет.
Во время операции я уехала в Собор Владимирской иконы Божией Матери, что на Владимирской площади Санкт-Петербурга, молиться у иконы Божьей Матери, уцелевшей в давние времена во время пожара, когда сгорел весь храм. Я пробыла там недолго – спешила обратно.
Икона висела почти в центре зала. Закончив свои обращения-молитвы у старинной реликвии, я обернулась, чтобы уйти; и от увиденного впала в лёгкое оцепенение: прямо посреди Храма стоял открытый гроб с покойницей, видимо, приготовленной к отпеванию.
Дело в том, что когда я заходила в зал, этого гроба не было, либо он был закрыт, и я не обратила на него внимание, а оцепенение наступило потому, что я вообще мало видела покойников, а в церкви – ни разу, и тем более, что молилась я об успехе сложнейшей операции, где на кону стояла жизнь моего сына.
Опять лихорадочно пронеслись мысли в моей голове и, в конце концов, оформился вывод: «Женщина старенькая, жизнь прожила уже, это не мужчина и даже не молодой парень, значит, это знак не о смерти сына, а скорее всего того, что за жизнь Павла может быть будет принесена определенная жертва – отдана энергия одной из женщин-родственниц по крови нашего рода, находящихся в преклонном возрасте. Произошедшая авария случилась под знаком Скорпиона, поэтому такое могло произойти». Так я подумала в тот момент, взяла это на вооружение и ушла.
На следующий день к вечеру позвонил мой отец – дедушка Паши и сообщил, что только что вернулся с похорон своей 82-летней тети по матери…
Операция прошла успешно, но была очень сложной: достаточно трудным оказался доступ к некоторым костям, врачи долго не могли добраться до них, чтобы скрепить. Но, в итоге, таз собрали. Такого уставшего заведующего отделения, который руководил этой операцией, я не видела ни разу. Он был вымотан полностью, хотя и держался хорошо, а наутро, даже не снимая шапки и пальто, не положив портфель, первым делом заглянул в палату к Паше и, увидев, что он вроде живой, спокойно удалился.
«Вчера сделали операцию. Только на таз. Хотя собирались ещё зашивать рану и пересадку кожи делать. Но это стало невозможным в процессе, слишком сложная операция. Итак, на 4 часа после неё в реанимацию отправили. Лежу, подыхаю от боли даже под обезболивающими… Ближайшие дни будут больными…
Такие дела, брат…» – писал Паша друзьям. И наступила ещё одна неделя безумной боли, переливания крови, капельниц и бессонных ночей. И только после этого боль стала постепенно стихать, температура понемножку падать, аппетит – просыпаться. Ещё через некоторое время отменили антибиотики, потом обезболивающие и капельницы. Беда миновала.
В итоге, с самого начала трагедии до этого момента, Паша пережил 40 дней и ночей невыносимой боли и высокой температуры, 40 дней капания сильнейших антибиотиков и обезболивающих лекарств, 10 операций. По словам врачей, ему было влито запредельное количество крови (она уже начинала отторгаться организмом), ровно половина из которой не той группы. 40 дней и 40 ночей…
С наркотиков (обезболивающих) Паша ушёл резко, самостоятельно, после предупреждения лечащего врача о последствиях. И эти три последующих дня были похожи один на другой – руки больного сына были сложены на груди, а взгляд устремлен в потолок в одну точку; так – все трое суток. Я старалась не приставать с вопросами, догадываясь о его состоянии, а он, окунувшись в реальную действительность происходящего, переваривал, переживал, осмысливал…
А дальше пришёл долгожданный аппетит, но желудочно-кишечный тракт сына требовал полного восстановления; тогда наступила ещё одна неделя кропотливого труда по восстановлению микрофлоры кишечника и приёма большого количества нужных организму лекарств.
Домой
«Пахана отправили, всё хорошо, встречайте)»
«Всё, встретили и доставили
Пашку. Улыбался) теперь он дома!
Можете навестить! Хорошо,
что Новый год проведёт дома…»
Мысль о том, что можно будет скоро очутиться в домашних условиях, поесть «селёдки под шубой» и полежать в спокойной обстановке, настраивала Пашу на скорейшее выздоровление, тем более, что приближались новогодние праздники и совсем не хотелось встречать наступающий год в больнице, все десять «бесполезных» дней лежать в ненавистном уже помещении.
Врачи не давали никаких прогнозов, отпускать куда-либо тоже не собирались. Ближайшим сроком возможного отъезда определяли конец января следующего года. Но терпение у нас заканчивалось, деньги тоже нужно было поберечь, а состояние Паши вроде бы улучшалось.
Из недоделанного оставались только сломанная рука и незакрытая кожей рана. Быстро эти операции тоже не могли пройти – слишком тяжёлыми были перенесённые осложнения, да и новогодние каникулы наступали долгие, время нужно было выждать – «отойти» от основной тяжелейшей операции на таз, поднять опять упавший низкий уровень гемоглобина и снова «наесть» белок в крови.
Врачи сломанную руку в декабре делать не хотели, несмотря на то, что после аварии прошло уже полтора месяца, а кости в месте перелома не срослись. По словам врачей, все еще сохранялся риск рецидива инфекции, они говорили, что лучше подождать еще около полутора месяцев, а потом уже оперировать.
По просьбе сына, я заранее купила билеты на поезд до Москвы в СВ – двухместное купе вагона люкс, чтобы успеть попасть в столицу к Новому году, всё равно в непредвиденном случае легче было сдать билеты, чем их приобрести перед праздниками.
Мы сообщили врачам, что, возможно, уедем, потому что не можем себе позволить еще 2 месяца находиться в Санкт-Петербурге, да и Паша уже стал относительно транспортабельным, а всё остальное нам придётся делать уже в Москве, хотя «мы очень хотели бы, чтобы титановый стержень в предплечье левой руки нам поставили здесь». Через несколько дней заведующий хирургическим отделением дал согласие на операцию руки, 23 декабря она прошла успешно, хотя послеоперационный период был достаточно болезненным. Только к самому отъезду – вечеру 30 декабря, боль в прооперированной руке потихоньку начала утихать.
Перед отъездом я посетила еще одно из святых мест Санкт-Петербурга, о котором отзывались петербуржцы, как об одном из самых сильных, – Свято-Иоанновский монастырь на Карповке. Этот православный женский монастырь был основан праведником Иоанном Кронштадтским и назван в честь преподобного Иоанна Рыльского, его духовного покровителя.
Там, в храме-усыпальнице, покоятся мощи Иоанна Кронштадтского. О чём я молилась в тот день у мощей, пусть останется моей тайной, но хочу сказать, что когда я закончила читать акафист перед мощами святого, обернувшись назад, увидела, что на меня смотрит с иконы Ксения Петербургская…
«Свобода!..», – это было первое восклицание сына, когда его вывозили из клиники, а второе – «Воздух!..». Я воспользовалась коммерческими услугами перевозки больных, и специальный автомобиль с каталкой для лежачих больных и санитарами доставил нас на Ладожский вокзал, с которого уходил наш поезд «Мурманск – Москва». Шесть человек друзей, знакомых и незнакомых, приехало проводить, чтобы помочь погрузить нас вместе с вещами в поезд.
В темноте Питер заливался новогодними огнями и предпраздничным настроением. Было не холодно, Пашка всё время приподнимал голову и вертел ею во все стороны, жадно ловя любое движение и звуки, а я улыбалась, убеждаясь этим, что его любовь и жажда к жизни уйдут только вместе с ним.
Погрузились хорошо и весело. Поезд тронулся. Несмотря на заполночь, нам удалось заказать у официанта вагона-ресторана борщ со сметаной и чесноком, который сын ел с нескрываемым удовольствием…