– Мой друг поранился, – сказала она.
– Где? Залезай.
Машина оказалась очень маленькой, а от Хью нечего было ждать помощи, но Рыжебородый, очень решительный человек, каким-то образом умудрился запихнуть Хью на откинутое переднее сиденье, потом засунул сложившуюся пополам, как складной нож, Ирену на заднее и погнал на скорости в восемьдесят миль – весьма довольный – в больницу Фэйруэйз. Затормозил он у самого входа в отделение экстренной помощи, тут же выскочив из машины, и опять остался очень доволен собой. Как только Хью внесли в приемный покой, блистательная часть действа завершилась, но Рыжебородый все же остался ждать вместе с ней в вестибюле, принес кофе и шоколадный батончик из автомата, сделал все, что мог бы сделать в подобной ситуации любой нормальный человек. В этом не было ничего необычного, но для Ирены пока еще и это не казалось обычным, да и вряд ли когда покажется. Это ведь особы королевских кровей называют друг друга «брат», «сестра».
Доктор, который наконец смог поговорить с ней, задал несколько вопросов. Все время до этого Ирена слушала, как Рыжебородый рассказывает о баскетбольных матчах, и не приготовила никакой правдоподобной истории.
– Его избили, – сказала она; это было все, что она могла придумать, поняв, что должно же быть какое-то разумное объяснение происшедшему.
– Итак, вы были в лесу?
– Путешествовали, да.
– Вы заблудились? Как долго вы пробыли в лесу?
– Точно не знаю.
– Я, пожалуй, вас тоже осмотрю.
– Со мной все в порядке. Просто устала. И переволновалась.
– Вы уверены, что не поранились? – резко спросила врач: это была женщина средних лет, с лицом, казавшимся серым в безжалостном свете люминесцентных ламп в десять часов вечера, под конец Дня труда.
– Я в порядке. Будет совсем хорошо, когда немного посплю. А Хью…
– Вам есть куда пойти?
– Тот человек, что нас подобрал, отвезет меня к матери. А Хью…
– Я жду результатов рентгена. Он пока останется здесь. Вы подписали?.. Да, это. Хорошо. – Она повернулась, чтобы уйти.
Усмиренная властной докторшей и больничной обстановкой, Ирена тоже повернулась и молча направилась к выходу.
Санитар, который принял Хью, выглянул из бокса.
– Он просил, чтобы кто-нибудь, если можно, связался с его матерью, – сказал он, увидев Ирену. – Свяжетесь?
– Да.
– Он вне опасности, – сказала врач. – Идите и хоть немного поспите.
– Они собираются продержать тебя здесь еще денек.
– Знаю, – сказал он, удобно вытянувшись на жесткой и высокой кровати, предпоследней в ряду. – Я все равно чувствую, что пока не в состоянии встать на ноги.
– Но вообще ты как? Ничего?
– Вполне. Посмотри, как они меня всего обвязали. Нет, показать не могу, эта одежка на спине распахивается, как-то неприлично. Но я прямо-таки весь обмотан бинтами, как мумия. И не успеешь проснуться, как тебе тут же дают таблетку.
– Из-за того, что ребро сломано?
– Одно сломано, в другом трещина. А ты-то как?
– Я хорошо. Слушай, Хью, они тебя спрашивали, ну, понимаешь, о том, что случилось?
– Я просто сказал, что ничего не помню.
– Это хорошо. Понимаешь, если бы у нас истории получились разные, они могли бы что-то заподозрить.
– Так что же с нами случилось?
– Мы путешествовали по лесам, и какие-то хулиганы избили тебя и убежали.
– А что, так и было?
Он видел ее неуверенность.
– Ирена, я действительно все помню.
Она улыбнулась, но опять неуверенно:
– Я думала, тебе совсем затуманили мозги этими пилюлями.
– Это тоже немножко есть. Просто все время спать хочется. Мне кажется, что некоторых вещей… Я не помню, например, как мы добрались до порога. Мы наконец вышли на нужную тропу?
– Ну да. Но к этому времени ты уже почти ничего не соображал. – Она накрыла его руку своей.
Оба стеснялись других людей и беспокойно-озабоченной обстановки больничной палаты – полуодетых, с забинтованными головами, с голыми ступнями, торчащими из-под одеяла, мужчин в постелях, спящих или глядящих на них; приходящих и уходящих посетителей; работающих телевизоров и включенных на три разные программы радиоприемников; и запаха смерти и дезинфекции.
– Тебе сегодня нужно на работу?
– Нет. Сегодня все еще понедельник.
– О господи!
– Послушай, Хью.
Он улыбнулся, наблюдая за ней.
– Сегодня утром я заходила к твоей матери.
Минутку помолчав, он спросил каким-то рассеянным тоном:
– Она в порядке?
– Когда вчера вечером я позвонила ей, знаешь, она, похоже, не очень хорошо меня поняла. Она все спрашивала, кто я такая, а я сказала, что мы вместе с тобой путешествовали; знаешь, она все спрашивала и спрашивала одно и то же… Она очень расстроилась. Было уже поздно и все такое. Мне не следовало звонить. Поэтому, когда сегодня утром они меня сюда не пустили, я подумала, что мне следует пойти к ней. Похоже, она не поняла, что ты здесь, в больнице.
Он ничего не говорил.
– Ну и она…
– Она набросилась на тебя, – сказал он с таким невероятным, еле сдерживаемым гневом, что она заторопилась:
– Нет-нет, что ты – только она, похоже, не понимала. Ну я и сказала ей, что тебе нужна кое-какая одежда и что-нибудь еще. Я думала, что она захочет сама отвезти все тебе, понимаешь? Она ушла и вернулась с чемоданом, он у нее был, по-моему, собран заранее, сейчас он лежит в машине, я его тебе оставлю. Я… Ну, она как бы всучила его мне у самой двери и сказала: «После этого ему нет никакой необходимости возвращаться сюда», и она… она захлопнула… Я ничего не могла сделать, мне оставалось только уйти. Что она имела в виду – «после этого»? Я, должно быть, что-то не то сказала, и она не поняла меня, и я не знаю… не знаю, как все это теперь исправить. Прости, Хью.
– Нет, – сказал он и зажмурился. Потом перевернул руку ладонью вверх и сильно сжал пальцы Ирены. – Все нормально, – сказал он, когда наконец смог говорить. – Это значит, живи где хочешь.
– Но разве она не захочет, чтобы ты вернулся домой? – сказала Ирена с отчаянием и тревогой.
– Нет. Да и я этого не хочу. Я хочу быть с тобой. Я хочу жить с тобой. – Он сел и приблизил к ней лицо. – Я хочу снять какую-нибудь квартиру, если ты… у меня в банке есть кое-какие деньги, если этот чертов госпиталь их все не сожрет… если ты…
– Да, хорошо, слушай. Я как раз хотела тебе сказать. После того как я побывала у нее, здесь все еще были неприемные часы, поэтому я поехала на Сорок восьмую улицу. В утренней газете было одно объявление. Знаешь, дом в районе Хиллсайд. Условия неплохие: двести двадцать пять в месяц со всеми удобствами. И вправду хорошо – ведь там до центра всего минут десять. Я прямо туда и поехала. Квартира с гаражом. Я так или иначе ее сниму. Уже дала расписку. Я не могу вернуться туда, где жила раньше.
– Ты хочешь, чтобы мы там поселились вместе?
– Если этого хочешь ты. Место очень приятное. И соседи тоже. Они тоже не женаты.
– Мы женаты, – возразил он.
На следующее утро они вышли из больницы вместе. Снова лил дождь, и она была одета в красный потрепанный, покрытый пятнами плащ, а он – в грязную кожаную куртку. Они вместе сели в машину и уехали. По одной из множества дорог, ведущих в город.
Рассказы и повести
Апрель в Париже
Это первый рассказ, за который мне заплатили, второй рассказ, который я опубликовала, и, наверное, тридцатый или сороковой из мною написанных. Стихи и прозу я писала с того дня, когда мой брат Тед, которому надоела неграмотная пятилетняя сестренка, научил меня читать. Годам к двадцати я начала рассылать свои труды издателям. Кое-какие стихи были напечатаны, но прозу я до тридцати лет даже не пыталась предлагать – так упорно ее отвергали.
«Апрель в Париже» стал первым «жанровым» рассказом – определенно фантастическим, – написанным мною с 1942 года, когда я накропала для «Эстаундинг» рассказик о Происхождении Жизни на Земле, который был по некоей недоступной мне причине отвергнут (мы с Джоном Кэмпбеллом не сходились характерами). В двенадцать лет мне было очень приятно получить уведомление об отказе на настоящем бланке, но в тридцать два мне было куда приятнее получить чек. Профессионализм – не добродетель. Профессионал – это человек, делающий за деньги то, чем любитель занимается из любви к искусству. При экономике, основанной на деньгах, оплаченный труд – это труд, который будет использован, будет прочтен. Это способ высказать что-то и быть услышанным. Селия Голдсмит Лэлли, купившая этот рассказ в 1962-м, была самым инициативным и проницательным редактором, какой только может быть в НФ-журнале, и я благодарна ей за то, что она отворила мне дверь.
Профессор Барри Пенниуизер сидел за своим столом в холодной сумрачной мансарде и не сводил глаз с лежащей на столе книги и хлебной корки. Хлеб – его неизменный обед, книга – труд всей его жизни. И то и другое слишком сухо. Доктор Пенниуизер вздохнул, его пробрала дрожь. В нижнем этаже этого старого дома апартаменты весьма изысканные, однако же первого апреля, какова бы ни была погода, отопление выключается; сегодня второе апреля, а на улице дождь пополам со снегом. Приподняв голову, доктор Пенниуизер мог бы увидеть из окна две квадратные башни собора Парижской Богоматери – неотчетливые в сумерках, они взмывают в небо совсем близко, и кажется, до них можно достать рукой: ведь остров Сен-Луи, где живет профессор, подобен маленькой барже, что скользит по течению, как на буксире, за островом Ситэ, на котором воздвигнут собор. Но Пенниуизер не поднимал головы. Уж очень он закоченел.
Огромные башни утопали во тьме. Доктор Пенниуизер утопал в унынии. С отвращением смотрел он на свою книгу. Она завоевала ему год в Париже, – напечатайтесь или пропадите пропадом, сказал декан, и он напечатал эту книгу и в награду получил годичный отпуск без сохранения жалованья. Мансонскому колледжу не под силу платить преподавателям, когда они не преподают. И вот на свои скудные сбережения он вернулся в Париж и снова, как в студенческие годы, поселился в мансарде ради того, чтобы читать в Национальной библиотеке рукописи пятнадцатого века и любоваться цветущими каштанами вдоль широких улиц. Но ничего не выходит. Ему уже сорок, слишком он стар для одинокой студенческой мансарды. Под мокрым снегом погибнут, не успев распуститься, бутоны каштанов. И опостылела ему его работа. Кому какое дело до его теории – «теории Пенниуизера» – о загадочном исчезновении в 1463 году поэта Франсуа Вийона? Всем наплевать. Ведь, в конце концов, его теория касательно бедняги Вийона, преступника, величайшего школяра всех времен, только теория, доказать ее через пропасть пяти столетий невозможно. Ничего не докажешь. Да и что за важность, умер ли Вийон на Монфоконской виселице, или (как думает Пенниуизер) в лионском борделе на пути в Италию? Всем наплевать. Никому больше не дорог Вийон. И доктор Пенниуизер тоже никому не дорог, даже и самому доктору Пенниуизеру. За что ему себя любить? Нелюдимый холостяк, ученый сухарь на грошовом жалованье, одиноко торчит в нетопленой мансарде обветшалого дома и пытается накропать еще одну неудобочитаемую книгу.