заметил Ленуар. Да, правда, она была невежественная, молчаливая, смиренная дикарка с гривой спутанных волос, белой кожей и ясными серыми глазами. Заклятие вырвало ее из глубины крепчайшего сна. Когда два приятеля наконец убедили ее, что они ей не снятся, она, видно, приписала случившееся какой-то прихоти своего чужеземного всемогущего господина – супрефекта и приняла свою участь, не задаваясь больше никакими вопросами.
– Я должна вам служить, господа мои? – осведомилась она робко, но не хмуро, глядя то на одного, то на другого.
– Мне – нет, – проворчал Ленуар и прибавил по-французски, обращаясь к Барри: – Валяй, действуй; я буду спать в чулане.
Он вышел.
Бота подняла глаза на Барри. Никто из галлов и мало кто из римлян отличался таким великолепным высоким ростом; ни один галл и ни один римлянин никогда не говорил с нею так по-доброму.
– Светильник почти догорел, – сказала она (то была свеча, но Бота никогда прежде не видела свеч). – Задуть его?
За добавочную плату – два соля в год – домовладелец разрешил им устроить в чулане вторую спальню, и Ленуар теперь опять спал в большой комнате мансарды один. На идиллию друга он смотрел с хмурым интересом, но без зависти. Профессора и рабыню соединила нежная, восторженная любовь. Их счастье переливалось через край, обдавая и Ленуара волнами радостной заботливости. Горька и жестока была прежняя жизнь Боты, все видели в ней только женщину, но никто не обращался с нею как с человеком. А тут за какую-то неделю она расцвела, воспрянула духом – и оказалось, под кроткой покорностью таилась жизнерадостная натура, быстрый ум. Однажды ночью Жеан услышал (стенки чердака были тонкие), как Барри упрекнул ее:
– Ты становишься заправской парижанкой.
И она ответила:
– Знал бы ты, как я счастлива, что не надо всегда ждать опасности, всего бояться, всегда быть одной…
Ленуар сел на постели и глубоко задумался. К полуночи, когда все кругом затихло, он поднялся, бесшумно приготовил щепотки серы и серебра, начертил пентаграмму, раскрыл драгоценную книгу. И чуть слышно, опасливо прочитал заклятие.
Внутри пентаграммы появилась маленькая белая собачка. Она съежилась, поджав хвостик, потом несмело подошла к Ленуару, понюхала его руку, поглядела в лицо ему влажными ясными глазами и тихонько, просительно заскулила. Щенок, потерявший хозяина… Ленуар ее погладил. Собачка лизнула ему руки и стала прыгать на него вне себя от радости. На белом кожаном ошейнике, на серебряной пластинке, выгравирована была надпись: «Красотка. Принадлежит Дюпону, улица Сены, 36, Париж, VI округ».
Красотка погрызла хлебную корку и уснула, свернувшись в клубок под стулом Ленуара. Тогда алхимик опять раскрыл книгу и начал читать, все так же тихо, но на сей раз без смущения, без страха, уже зная, что произойдет.
Наутро Барри вышел из чулана-спальни, где проводил он медовый месяц, и на пороге остолбенел. Ленуар сидел на своей постели, гладил белого щенка и увлеченно беседовал с особой, что сидела в изножье кровати, – высокой огненно-рыжей женщиной в серебряном одеянии. Щенок залаял. Ленуар сказал:
– Доброе утро!
Рыжая женщина чарующе улыбнулась.
– Черт меня побери, – пробормотал Барри (по-английски). Потом сказал: – Доброе утро. Откуда вы взялись?
Эта женщина походила на кинозвезду Риту Хейворт, только облагороженную… Пожалуй, сочетание Риты Хейворт и Моны Лизы?
– Я с Альтаира, примерно из седьмого тысячелетия после вашего времени, – ответила она и улыбнулась еще очаровательней. По-французски она говорила похуже какого-нибудь первокурсника-футболиста из американского колледжа. – Я археолог, веду раскопки в развалинах Третьего Парижа. Извините мое прескверное произношение, ваш язык мы, понятно, знаем только по надписям.
– С Альтаира? Со звезды? Но вы с виду совсем земная женщина… так мне кажется…
– Люди с Земли поселились на нашей планете примерно четыре тысячи лет назад… то есть через три тысячи лет от вашего времени. – Она засмеялась еще того очаровательней и взглянула на Ленуара. – Жеан мне все объяснил, но я еще немного путаюсь.
– Опасно было повторять этот опыт, Жеан! – с упреком сказал Барри. – До сих пор нам, знаешь ли, просто на редкость везло.
– Нет, – возразил француз, – это не просто везенье.
– Но в конце концов, ты шутки шутишь с черной магией… Послушайте… не имею чести знать вашего имени, сударыня…
– Кеслк, – назвалась она.
– Послушайте, Кеслк, – без малейшей запинки продолжал Барри. – В ваше время наука, должно быть, невообразимо ушла вперед… скажите, есть на свете какое-то колдовство? Существует оно? Можно ли и вправду нарушить законы Природы – ведь вот, похоже, мы их нарушаем?
– Я никогда не видела подлинного колдовства и не слыхала ни об одном научно подтвержденном случае.
– Тогда что же происходит?! – завопил Барри. – Почему это дурацкое старое заклятие служит Жеану, всем нам – только оно одно и только здесь, больше ни у кого и нигде не случалось ничего подобного за пять… нет, за восемь, нет, за пятнадцать тысяч лет, что существует история? Почему так? Почему? И откуда взялась эта чертова собачонка?
– Собачка потерялась, – сказал Ленуар, смуглое лицо его было очень серьезно. – Потерялась на острове Сен-Луи, где-то неподалеку от этого дома.
– А я разбирала черепки на месте жилого дома на Втором острове, четвертый участок раскопок, сектор Д. Такой чудесный весенний день, а мне он был ненавистен. Просто отвратителен. И этот день, и работа, и все люди вокруг. – Кеслк опять поглядела на сурового маленького алхимика долгим спокойным взглядом. – Сегодня ночью я пыталась объяснить это Жеану. Понимаете, мы усовершенствовали человечество. Все мы теперь очень рослые, здоровые, красивые. Не знаем, что такое пломбы. У всех черепов, раскопанных в Ранней Америке, в зубах пломбы… Среди нас есть люди с коричневой кожей, и с белой, и с золотистой. Но все – красивые, здоровые, уравновешенные, напористые, преуспевающие. Профессию и степень успеха для нас заранее определяют в государственных детских домах. Но изредка попадаются гены с изъяном. Вот как у меня. Меня учили на археолога, потому что наши учителя видели, что я, в сущности, не люблю людей, тех, что вокруг. Люди наводили на меня скуку. С виду все такие же, как я, а внутренне все мне чужие. Если всюду кругом одно и то же, где найти дом?.. А теперь я увидела не слишком чистое и не слишком теплое жилище. Увидела собор, а не развалины. Встретила человека меньше меня ростом, с испорченными зубами и пылким нравом. Теперь я дома, здесь я могу быть сама собой, я больше не одна!
– Не одна, – негромко сказал Ленуар Пенниуизеру. – Одиночество, а? Одиночество и есть колдовство, одиночество сильней всякого колдовства… в сущности, это не противоречит законам Природы.
Из-за двери выглянула Бота. Лицо ее, обрамленное непослушными черными волосами, разрумянилось. Она застенчиво улыбнулась и по-латыни учтиво поздоровалась с гостьей.
– Кеслк не понимает по-латыни, – с истинным наслаждением сказал Ленуар. – Придется поучить Боту французскому. И ведь французский – это язык любви, так? Вот что, выйдем-ка в город, купим хлеба, я проголодался.
Он завернулся в свой траченный молью черный балахон, а Кеслк поверх серебряной туники набросила надежный, все скрывающий плащ. Бота причесалась. Барри рассеянно поскреб шею – вошь укусила. А потом все отправились добывать завтрак. Впереди шли алхимик с межзвездным археологом и разглагольствовали по-французски; за ними следовали галльская рабыня и профессор колледжа из штата Индиана, держась за руки и разговаривая по-латыни. На узких улицах было людно, ярко светило солнце. Высоко в небо вздымались квадратные башни собора Парижской Богоматери. Рядом играла мягкой зыбью река. Был апрель, и в Париже, по берегам Сены, цвели каштаны.
Мастера
«Мастера» – первый из опубликованных мною настоящих, реальных, действительно научно-фантастических рассказов. Я имею в виду такие рассказы, в которых или для которых в той или иной степени имеют значение существование и достижения науки. По крайней мере, так я определяю понятие научной фантастики по понедельникам. По вторникам же ко мне иногда приходят совершенно другие мысли на этот счет.
Некоторые фантасты питают отвращение к науке, ее сущности, методам и трудам, другим же все это нравится. Одни ненавидят технику, другие – почитают ее. Я нахожу сложную технику довольно скучной, зато интересуюсь биологией, психологией и теоретическими разделами астрономии и физики, в той степени, в какой способна разобраться в этих областях науки. В моих рассказах нередко встречается образ ученого – как правило, довольно одинокого, замкнутого искателя приключений, любителя находиться на грани неизведанного.
К теме, затронутой в «Мастерах», я обращалась позднее, на лучшем техническом уровне. Но в этом рассказе есть одна удачная фраза: «Он пытался измерить расстояние между землей и Богом».
Нагой, он стоял один, во тьме, и обеими руками держал над головой горящий факел, от которого густыми клубами валил дым. В красном свете факела землю под ногами было видно всего на несколько шагов вперед; дальше простирался мрак. Время от времени налетал порыв ветра; вдруг становился виден (или это только ему мерещилось?) блеск чьих-то глаз, становилось слышно подобное далекому грому бормотанье: «Держи его выше!» Он тянул факел выше, хотя руки дрожали и факел в них дрожал тоже. Бормочущая тьма, обступив его, закрывала все пути к бегству.
Красное пламя заплясало сильней, ветер стал холоднее. Онемевшие руки задрожали снова, факел начал клониться то в одну сторону, то в другую; по лицу стекал липкий пот; уши уже почти не воспринимали тихого, но все вокруг заполняющего рокота: «Выше, выше держи!..» Время остановилось, но рокот разрастался, вот он уже стал воем, но почему-то (и это было страшно) в круге света по-прежнему не появлялся никто.
– Теперь иди! – бурей провыл могучий голос. – Иди вперед!