Не опуская факела, он шагнул вперед. Земли под ногой у него не оказалось. С воплем о помощи он упал во тьму и гул. Впереди не было ничего, только языки пламени метнулись к его глазам – падая, он не выпустил из рук факела.
Время… время, и свет, и боль, все началось снова. Он стоял на четвереньках в канаве, в грязи. Лицо саднило, а глаза, хотя было светло, видели все, как сквозь пелену тумана. Он оторвал взгляд от своей запятнанной грязью наготы и обратил его к стоящей над ним светлой, но неясной фигуре. Казалось, что свет исходит и от ее белых волос, и от складок белого плаща. Глаза смотрели на Ганиля, голос говорил:
– Ты лежишь в Могиле. Ты лежишь в Могиле Знания. Там же лежат и больше не поднимутся никогда из-под пепла от Адского Огня твои предки. – Голос стал тверже. – Встань, падший Человек!
Ганиль, пошатываясь, встал на ноги. Белая фигура продолжала, показывая на факел:
– Это Свет Человеческого Разума. Это он привел тебя в могилу. Брось его.
Оказывается, рука его до сих пор сжимает облепленную грязью черную обугленную палку; он разжал руку.
– Теперь, восстав из мрака, – почти пропела, торжественно и ликующе, лучезарная фигура, – иди в Свет Обычного Дня!
К Ганилю, чтобы поддержать его, потянулось множество рук. Кто-то, преклонив колени, подавал ему тазы и губки; потом его вытерли досуха. И вот он стоит чистый, и ему очень тепло в сером плаще, заботливо накинутом на его плечи, а вокруг, в большом светлом зале, повсюду слышатся веселая болтовня и смех. Какой-то лысый человек хлопнул его по плечу:
– Пошли, уже пора давать Клятву.
– Все… все сделал правильно?
– Абсолютно! Только слишком долго держал над головой этот дурацкий факел. Мы уже думали, что нам весь день придется рычать в темноте. Идем.
Потолок, лежащий на белых балках, был очень высокий; пол под ногами был черный; с потолка до пола (высота стен была футов тридцать) ниспадал сверкающий белизной занавес, и к нему повели Ганиля.
– Завеса Тайны, – совсем буднично пояснил ему кто-то.
Говор и смех оборвались; теперь все молча и неподвижно стояли вокруг него. В этом безмолвии белый занавес раздвинулся. По-прежнему, как сквозь туман, Ганиль увидел высокий алтарь, длинный стол, старика в белом облачении.
– Поклянешься ли ты вместе с нами нашей Клятвой?
Кто-то, слегка толкнув Ганиля, подсказал ему шепотом: «Поклянусь».
– Поклянусь, – запинаясь, проговорил Ганиль.
– Клянитесь же, Давшие Клятву! – И старик поднял над головой железный стержень, на конце которого был укреплен серебряный «икс». – «Под Крестом Обычного Дня клянусь не разглашать обряды и тайны моей Ложи».
– «Под Крестом… клянусь… обряды…» – забормотали вокруг; Ганиля опять толкнули, и он забормотал вместе с остальными.
– «…Хорошо поступать, хорошо работать, хорошо думать…»
Когда Ганиль повторил эти слова, кто-то шепнул ему на ухо: «Не клянись».
– «…Бежать всех ересей, предавать всех чернокнижников Судам Коллегии и повиноваться Высшим Мастерам моей Ложи отныне и до самой смерти…»
Бормотанье, бормотанье… Одни вроде бы действительно повторяли длинную фразу, другие, похоже, нет; Ганиль, совсем растерявшись, не зная, как ему быть, пробормотал слово или два, потом умолк.
– «…и клянусь не посвящать в Тайну Машин тех, кому не надлежит ее знать. Я призываю в свидетели моей клятвы Солнце».
Голоса потонули в оглушительном скрежете. Часть потолка вместе с кровлей медленно, рывками, начала подниматься, и за ней показалось желто-серое, затянутое облаками летнее небо.
– Смотрите же на Свет Обычного Дня! – вдохновенно возгласил старик.
Ганиль поднял голову и уставился вверх. Поднимавшаяся на оси часть крыши остановилась на полпути, – видимо, в механизме что-то заело; раздалось громкое лязганье, потом наступила тишина. Очень медленно старик подошел к Ганилю, поцеловал его в обе щеки и сказал:
– Добро пожаловать, Мастер Ганиль, отныне и ты причастен обрядам Тайны Машин.
Посвящение совершилось, Ганиль был теперь одним из Мастеров своей Ложи.
– Ну и ожог же у тебя! – сказал лысый.
Все они уже шли по коридору назад. Ганиль ощупал лицо рукой; кожа на левой стороне, на щеке и у виска, была ободрана, и дотрагиваться было больно.
– Тебе здорово повезло, что уцелел глаз, – продолжал лысый.
– Чуть было не ослеп от Света Разума, а? – сказал тихий голос.
Обернувшись, Ганиль увидел человека со светлой кожей и голубыми глазами – голубыми по-настоящему, как у кота-альбиноса или у слепой лошади. Ганиль, чтобы не смотреть на уродство, сразу отвел взгляд, но светлокожий продолжал тихим голосом (это был тот же самый голос, который во время принесения Клятвы прошептал: «Не клянись»):
– Я Миид Светлокожий. Мы с тобой будем работать вместе в Мастерской Ли. Как насчет пива, когда мы отсюда выберемся?
Было очень странно после всех потрясений и торжественных церемоний этого дня очутиться в сыром, пахнущем пивом тепле харчевни. Голова у Ганиля закружилась. Миид Светлокожий выпил полкружки, с видимым удовольствием стер с губ пену и спросил:
– Ну, что ты скажешь о посвящении?
– Оно… оно…
– Подавляет?
– Да, – обрадовался Ганиль, – лучше не скажешь – именно подавляет.
– И даже… унижает? – подсказал Светлокожий.
– Да. Великое… великое таинство.
Ганиль сокрушенно уставился в кружку с пивом. Миид улыбнулся и сказал тем же своим тихим голосом:
– Знаю. А теперь допивай скорей. Пожалуй, тебе следует показать этот ожог Аптекарю.
Ганиль послушно вышел за ним следом на вечерние узкие улочки, забитые пешеходами и повозками – как на лошадиной и воловьей тяге, так и пыхтящими самодвижущимися. На Торговой площади ремесленники сейчас запирали на ночь свои будки, и уже были закрыты на крепкие засовы огромные двери Мастерских и Лож на Высокой улице. То там, то здесь, словно растолкав нависающие над улицей, налезающие один на другой дома, появлялся гладкий, без окон, желтый фасад храма, украшенный лишь полированным медным кругом. В темных, недолгих летних сумерках под неподвижной пеленой облаков темноволосые, бронзовокожие люди Обычного Дня собирались группами, стояли без дела, толкались и разговаривали, переругивались и смеялись, и Ганиль, у которого от усталости, боли и крепкого пива кружилась голова, старался держаться поближе к Мииду; хоть он и был теперь Мастером, чувство у Ганиля было такое, как будто только этот голубоглазый незнакомец знает путь, которым ему, Ганилю, следует идти.
– XVI плюс XIX, – раздраженно сказал Ганиль. – Что за чушь, юноша, ты что, складывать не умеешь?
Ученик густо покраснел.
– Разве не XXXVI получается, Мастер Ганиль? – неуверенно спросил он.
Вместо ответа Ганиль вогнал до отказа металлический прут в его гнездо в паровом двигателе, который юноша чинил; прут оказался на дюйм длиннее, чем нужно.
– Это из-за того, Мастер, что большой палец у меня слишком длинный, – сказал юноша, показывая свои руки с узловатыми пальцами. Расстояние между первым и вторым суставами большого пальца было и в самом деле необычно велико.
– Да, это правда, – сказал Ганиль. Его темное лицо стало еще темнее. – Очень интересно. Но не важно, короткая или длинная у тебя мерка – важно, только чтобы ты применял ее последовательно. И что еще важно, запомни, ты, тупица, так это то, что если сложить XVI и XIX, XXXVI не получается, не получалось и, пока стоит мир, не получится никогда – а ты невежда и непосвященный!
– Да, Мастер. Очень трудно запомнить.
– А это, Уонно Ученик, нарочно так сделано, – послышался низкий голос Ли, Главного Мастера, широкоплечего толстяка с блестящими черными глазами. – На одну минутку, Ганиль.
И он повел его в дальний угол огромной Мастерской. Едва они отошли от ученика на несколько шагов, Ли весело сказал:
– Вам, Мастер Ганиль, немножко не хватает терпения.
– Таблицы сложения Уонно должен бы уже знать.
– Иногда даже Мастера забывают что-то из этих таблиц. – Ли отечески похлопал Ганиля по плечу. – Знаешь, ты говорил так, будто ожидал, что он это вычислит! – Он захохотал звучным басом; из-за завесы этого хохота поблескивали его глаза, веселые и бесконечно умные. – Тише едешь, дальше будешь… Если я не ошибаюсь, накануне ближайшего Дня Отдыха ты у нас обедаешь?
– Я взял на себя смелость…
– Превосходно, превосходно! Желаю успеха! Вот хорошо будет, если у нее появится такой положительный парень, как ты! Но предупреждаю честно, моя дочь – своенравная девчонка. – И Главный Мастер снова захохотал.
Ганиль заулыбался, немного растерянный. Лани, дочь Главного, вертела, как хотела, не только работавшими в мастерской юношами, но и собственным своим отцом. Сперва этой девушки, смышленой, живой, как ртуть, Ганиль даже побаивался. Только потом он заметил, что, когда она разговаривает с ним, в поведении ее появляется какая-то робость, а в голосе начинают звучать просительные нотки. Наконец он собрался с духом и попросил у ее матери, чтобы та пригласила его на обед, то есть совершил первый официальный шаг в ухаживании.
Ли уже ушел, а он все стоял на том же месте и думал об улыбке Лани.
– Ганиль, ты когда-нибудь видел Солнце?
Тихий голос, бесстрастный и уверенный. Он повернулся, и его глаза встретились с голубыми глазами друга.
– Солнце? Да, конечно.
– Когда это было в последний раз?
– Сейчас скажу. Мне тогда было двадцать шесть; значит, четыре года тому назад. А ты тогда разве не был здесь, в Идане? Оно показалось к концу дня, а потом ночью были видны звезды. Помню, я насчитал восемьдесят одну, и после этого небо закрылось снова.
– Я в это время был севернее, в Келинге; меня тогда как раз посвятили в Мастера.
Миид говорил, опираясь на деревянный барьер вокруг Образца большой паровой машины. Светлые глаза его смотрели не вглубь мастерской, где вовсю кипела работа, а на окна, за которыми упорно моросил мелкий дождь поздней осени.
– Слышал, как ты сейчас отчитывал юношу Уонно. «Важно то, что, если сложить XVI и XIX, XXXVI не получается»… А потом: «Мне тогда было двадцать шесть; значит, четыре года тому назад… Я насчитал восемьдесят одну…» Еще немного, Ганиль, и ты бы начал вычислять.