Проходили дни, красное солнце кралось по темному небу, но Каф все так же не отвечал на вопросы, и Пью с Мартином все чаще сцеплялись между собой. Пью начал жаловаться на то, что Мартин храпит. Оскорбившись, Мартин перенес свою койку на другую сторону купола и некоторое время вообще не разговаривал с Оуэном. Пью насвистывал валлийские песенки, и это надоело Мартину. Тогда Пью тоже на него обиделся и какое-то время не разговаривал с ним.
За день до прилета корабля Мартин объявил, что собирается в горы Мезонета.
– А я полагал, что ты наконец поможешь мне закончить анализ образцов на компьютере, – мрачно заметил Пью.
– Каф тебе поможет. Я хочу еще разок взглянуть на Траншею. Желаю успеха, – добавил Мартин на диалекте и ушел, посмеиваясь.
– Что это за язык?
– Аргентинский. Разве я тебе об этом не говорил?
– Не знаю. – Через некоторое время молодой человек добавил: – Боюсь, что я многое забыл.
– Ну и пусть, – мягко сказал Пью, внезапно осознав, как важен этот разговор. – Ты поможешь мне поработать на компьютере, Каф?
Тот кивнул.
У них было много недоделок, и работа отняла весь день. Каф был отличным помощником, быстрым и сообразительным, и чем-то напоминал самого Пью. Правда, его бесцветный голос действовал на нервы, но это можно было пережить: через день прибудет корабль – старая команда, товарищи и друзья.
Днем они сделали перерыв, чтобы выпить чаю, и Каф спросил:
– Что случится, если корабль разобьется?
– Они все погибнут.
– Что случится с вами?
– С нами? Мы передадим по радио SOS и будем жить на половинном рационе, пока не придет спасательный корабль с третьей базы. На это уйдет четыре с половиной года. Мы наскребем припасов для троих на четыре-пять лет. Туго придется, но перебьемся.
– И они пошлют спасательный корабль из-за трех человек?
– Конечно.
Каф больше ничего не сказал.
– Хватит рассуждать на веселые темы, – весело сказал Пью, поднимаясь из-за стола, чтобы вернуться к приборам.
Он покачнулся, и стул вырвался из руки. Пью, не закончив пируэта, врезался в стену купола.
– Ну и ну, – сказал он. – Что это было?
– Землетрясение, – ответил Каф.
Чашки плясали, звонко ударяясь о стол, ворох бумаг взвился над ящиком, крыша купола вздувалась и оседала. Под ногами рождался глухой грохот, наполовину звук, наполовину движение.
Каф сидел неподвижно. Землетрясением не испугаешь человека, погибшего при землетрясении.
Пью побелел, черные жесткие волосы разметались. Он был напуган. Он сказал:
– Мартин в Траншее.
– В какой траншее?
– На линии большого разлома. В эпицентре здешних землетрясений. Погляди на сейсмограф.
Пью сражался с заклиненной дверью дрожащего шкафа.
– Что вы делаете?
– Надо спешить ему на помощь.
– Мартин взял реактивный аппарат. Летать на флаерах во время землетрясения опасно. Они выходят из-под контроля.
– Заткнись ты, ради бога!
Каф поднялся, и голос его был так же ровен и бесцветен, как и всегда.
– Нет никакой необходимости отправляться сейчас на поиски. Это ведет к неоправданному риску.
– Если от него придет сигнал тревоги, немедленно сообщи мне по рации, – сказал Пью, защелкивая шлем и бросаясь к люку.
Когда он выбежал наружу, Либра уже подобрала свои порванные юбки и вся она, до самого красного горизонта, отплясывала танец живота.
Из-под купола Каф видел, как флаер набрал скорость, взвился вверх в красном туманном свете, подобно метеору, и исчез на северо-востоке. Вершина купола вздрогнула, и земля кашлянула. К югу от купола образовался сифон, выплюнувший столб черного газа.
Пронзительно зазвенел звонок, и на центральном контрольном пульте вспыхнул красный свет. Под огоньком была надпись «Скафандр № 2», и от руки там было нацарапано «А. Г. М.». Каф не выключил сигнала. Он попытался связаться с Мартином, потом с Пью, но не получил ответа.
Когда толчки прекратились, Каф вернулся к работе и закончил то, что они делали с Пью. Это заняло часа два. Через каждые полчаса он пытался связаться со «скафандром № 2» и не получал никакого ответа, затем радировал «скафандру № 1» и тоже не получал ответа. Красный огонек потух примерно через час.
Подошло время ужинать. Каф приготовил себе ужин и съел его. Потом лег на койку.
Последние толчки улеглись, и лишь иногда по планете прокатывались отдаленный гул и дрожь. Солнце висело на западе, светло-красное, огромное, похожее на чечевицу, и все никак не садилось. Было тихо.
Каф поднялся и принялся расхаживать по заваленному вещами, неприбранному пустынному куполу. Здесь царила тишина. Он подошел к магнитофону и поставил первую попавшуюся ленту. Это была чистая электронная музыка, лишенная гармонии и голосов. Музыка кончилась. Тишина осталась.
Форменный комбинезон Пью с оторванной пуговицей висел над кучей образцов породы. Каф смотрел на него.
Тишина продолжалась.
Детский сон: нет никого на свете, кроме меня. Во всем мире ни одного живого существа.
Низко над долиной, к северу от купола, сверкнул метеорит.
Рот Кафа открылся, будто он хотел что-то сказать, но не раздалось ни звука. Он быстро подошел к северной стене и вгляделся в желатиновый красный сумрак.
Звездочка подлетела и опустилась. Перед люком возникли две фигуры. Когда они вошли, Каф стоял у люка. Скафандр Мартина был покрыт пылью и оттого казался старым, покоробленным, словно поверхность Либры. Пью поддерживал его под руку.
– Он ранен?
Пью снял скафандр, помог Мартину раздеться.
– Перенервничал, – сказал он коротко.
– Обломок скалы упал на аппарат, – сказал Мартин, усаживаясь за стол и размахивая руками. – Правда, меня там не было. Я, понимаешь, приземлился и копался в угольной пыли, когда почувствовал, что все вокруг затряслось. Тогда я выбрался на участок вулканической породы, который присмотрел еще сверху. Так было надежнее и дальше от скал. И тут же увидел, как кусок планеты рухнул на аппарат. Ну и зрелище! Тогда мне пришло в голову, что там оставались запасные баллоны с кислородом, так что я нажал на кнопку тревоги. Но по радио связаться ни с кем не смог – во время землетрясений здесь всегда так бывает. Я не знал, получили ли вы мой сигнал. А вокруг все прыгало, и скалы разваливались на глазах. Летели камни, и пыль поднялась такая, что в метре ничего не видно. Я уже начал подумывать, чем же я буду дышать через пару часов, как увидел, что старик Оуэн кружит над Траншеей в пыли и камнях, словно огромная уродливая летучая мышь…
– Есть будешь? – спросил Пью.
– Конечно буду. А как ты здесь пережил землетрясение, Каф? Повреждений нет? Не такое уж и сильное было землетрясение, правда? Что показывал сейсмограф? Мне не повезло, что я оказался в самой серединке. Трясло баллов на пятнадцать по Рихтеру, словно вся планета рассыпалась…
– Садись, – сказал Пью. – И ешь.
После того как Мартин поел, поток слов истощился. Мартин доплелся до койки, все еще стоявшей в том дальнем углу, куда он поставил ее, когда Пью пожаловался на его храп.
– Спокойной ночи, безлегочный валлиец! – крикнул он.
– Спокойной ночи.
Больше Мартин ничего не сказал. Пью затемнил купол, убавил свет в лампе, пока она не стала гореть желтым светом свечи. Затем, не говоря ни слова, сел, погрузившись в свои мысли.
Тишина продолжалась.
– Я кончил расчеты.
Пью благодарно кивнул.
– Я получил сигнал Мартина, но не смог связаться ни с ним, ни с вами.
Сделав над собой усилие, Пью сказал:
– Мне не следовало улетать. У него еще оставалось кислорода на два часа даже с одним баллоном. Когда я помчался туда, он мог направиться домой. Так бы мы все друг друга растеряли. Но я перепугался.
Тишина вернулась, нарушаемая лишь негромким храпом Мартина.
– Вы любите Мартина?
Пью зло взглянул на него:
– Мартин мой друг. Мы работали вместе, и он хороший человек. – Он помолчал. Потом добавил через некоторое время: – Да, я его люблю. Почему ты спрашиваешь?
Каф ничего не отвечал, только смотрел на Пью. Выражение его лица изменилось, словно он увидел что-то, чего раньше не замечал. И голос его изменился:
– Как вы можете… как вы…
Но Пью не сумел ему ответить.
– Я не знаю, – сказал он. – В какой-то степени это вопрос привычки. Не знаю. Каждый из нас живет сам по себе. Что же делать, если не держаться за руки в темноте?
Странный, горящий взгляд Кафа потух, словно сожженный собственной силой.
– Устал я, – сказал Пью. – Ну и жутко же было разыскивать его в черной пыли и грязи, когда в земле раскрывались и захлопывались жадные пасти… Я пошел спать. Корабль начнет передачу часов в шесть.
Он встал и потянулся.
– Там клон, – сказал Каф. – Они везут сюда другую исследовательскую команду.
– Ну и что?
– Клон из двенадцати. Я их видел на «Пассерине».
Каф сидел в желтом тусклом свете лампы и, казалось, видел сквозь свет то, чего он так боялся: новый клон, множественное «я», к которому он не принадлежал. Потерянная фигурка из сломанного набора, фрагмент, не привыкший к одиночеству, не знающий даже, как можно отдавать свою любовь другому человеку. Теперь ему предстоит встретиться с абсолютом, с замкнутой системой клона из двенадцати близнецов. Слишком многое требовалось от бедного парня. Проходя мимо, Пью положил руку ему на плечо:
– Шеф не будет требовать, чтобы ты оставался здесь с клоном. Можешь вернуться домой. А может, раз уж ты космический разведчик, отправишься дальше с нами? Мы найдем тебе дело. Не спеши с ответом. Ты справишься.
Пью замолчал. Он стоял, расстегивая куртку, чуть сгорбившись от усталости. Каф посмотрел на него и увидел то, чего не видел раньше. Увидел его, Оуэна Пью, другого человека, протягивающего ему руку в темноте.
– Спокойной ночи, – пробормотал полусонный Пью, залезая в спальный мешок. И он не услышал, как после паузы Каф ответил ему, протянув руку сквозь темноту.