И сразу стало очень тихо. И в этой единственной освещенной комнате города, и во всех остальных темных комнатах темных домов, и на всех улицах, и на сожженных полях, и на заброшенных землях – замерло все. Замер, казалось, сам воздух. Все замерло и в Храме на холме, и даже на небесах. Повсюду разлилось молчание, нерушимое, всеобъемлющее, не дающее ответа. И только издали доносились живые звуки моря, и еще – гораздо ближе – слышалось тихое дыхание спящего ребенка.
Нет, сказала женщина. И снова села напротив него, положив руки на стол, тонкие, загорелые до черноты руки с нежными, цвета слоновой кости ладонями. Нет, повторила она. Конец и будет всему концом. А это все еще ожидание Конца.
Тогда почему же здесь остались… только мы одни?
Ах вот что! – удивилась она. Но ты же все время был занят своими кирпичами, а я – малышом…
Завтра мы должны уходить, сказал он, еще немного помолчав. Она только согласно кивнула.
Они поднялись еще до рассвета. Есть в доме было нечего, так что она сложила в сумку кое-какие детские вещички, а он сунул за ремень нож и мастерок, оба надели теплые плащи – он взял плащ, принадлежавший раньше ее мужу, – и, покинув домик, пошли под холодными еще лучами едва проснувшегося солнца по заброшенным улицам вниз, к морю. Он впереди, она следом; на руках она несла спящего ребенка, прикрыв его полой плаща.
Лиф, не сворачивая ни на северную дорогу, ни на южную, прошел прямо, мимо рыночной площади, к утесу и по каменистой тропе стал спускаться на берег. Она не отставала. Оба молчали. У самой кромки воды он обернулся к ней.
Я буду поддерживать тебя над водой, пока хватит моих сил, сказал он.
Она кивнула и тихонько ответила:
Да, мы пойдем по той дороге, которую ты построил, как можно дальше.
Он взял ее за руку и повел прямо в воду. Вода была холодна. Обжигающе холодна. Холодный свет зари играл на пенистых гребнях волн, с шипением лизавших песок. Когда они ступили на дамбу, то почувствовали, какая она на удивление прочная и ровная, так что мальчик, проснувшийся было, снова уснул у женщины на плече, прикрытый полой плаща.
Они шли дальше, а волны все яростнее били в стену из кирпича: начинался прилив. Потом высокие валы стали окатывать их с головы до ног, одежда, волосы – все теперь промокло насквозь. Но вот они достигли конца дамбы, которую он столь упорно строил. Совсем недалеко, почти у них за спиной, виден был песчаный берег; песок в тени утеса казался черным; над утесом высились молчаливые бледные небеса. Вокруг кипели дикие волны, несли на гребнях клочья пены. А впереди – лишь безбрежное, беспокойное море, немыслимая бездна, темная пропасть.
Огромная приливная волна, стремясь к берегу, ударила их с такой силой, что они едва устояли на ногах; ребенок проснулся, разбуженный грубым шлепком моря, и заплакал. Странным был этот слабый жалобный плач в безбрежности холодного, злобно шипящего моря, которое всегда говорит людям одно и то же.
Нет, я не могу! – заплакала мать, но только крепче сжала руку мужчины и еще теснее прижалась к нему.
Подняв голову, чтобы сделать последний шаг туда, где не было ни границ, ни пределов, он увидел вдруг на западе, на вздымающихся волнах, какой-то темный силуэт, потом – подпрыгивающий в воздухе огонек, мелькание белого паруса, напоминающего грудку ласточки в ярких лучах солнца. Ему показалось, что над морской далью раздаются голоса.
Что это? – спросил он, но женщина не ответила: склонив голову к ребенку, она пыталась унять его слабый плач, словно бросавший вызов неумолчному шуму моря. Лиф застыл, вглядываясь в безбрежную даль, и снова увидел белизну паруса и танцующий над волнами огонек. Огонек этот, покачиваясь, приближался к ним, навстречу великому свету зари, что разгоралась у них за спиной.
Подождите! – донеслось до них с той загадочной штуковины, что плыла по серым, с пенными гребнями волнам. Подождите немного!
Голоса людей сладкой музыкой звучали над морем, и парус уже белым крылом почти склонялся над головой Лифа, и он уже видел лица, видел тянущиеся к нему руки, слышал, как незнакомцы зовут его: Идите к нам, на судно, не бойтесь! И мы вместе поплывем на Острова…
Держись, милая, нежно сказал он женщине, и они сделали последний шаг.
Поле зрения
Даже не знаю, что сказать про «Поле зрения»; это что-то вроде сублимированной вспышки гнева. Возмущенное письмо редактору. Презрительное «пф-ф».
Шелли вытурили из Оксфорда (за достоверность истории не ручаюсь, ну да не важно) за то, что на торцевой стене глухого тупика он вывел надпись: «Се есть путь на небеса»[33]. Время от времени у меня возникает чувство, что эту надпись нужно обновить.
Отчеты с «Психеи XIV» поступали регулярно и были совершенно стандартными, пока перед возвращением на Землю не открылось стартовое окно. Старший помощник капитана Роджерс неожиданно радировал, что экипаж переместился с поверхности планеты обратно на корабль и начинает подготовку к отлету – на 82 часа и 18 минут ранее запланированного времени. Разумеется, Хьюстон[35] потребовал объяснений, однако в ответ с «Психеи» поступала какая-то бессмыслица. Вдобавок изрядно мешала двухсотдвадцатисекундная задержка передачи. Связь с «Психеей» постоянно прерывалась. В какой-то момент, видимо отвечая Хьюстону, Роджерс произнес: «Если не улетим сейчас, то не вернемся вообще», а потом вдруг Хьюз запросил показания системы и начал что-то говорить про дозу, но Солнце наводило сильные помехи, и прием был отвратительный. Внезапно голосовая связь оборвалась.
Автоматическая передача данных с корабля продолжалась. Отлет прошел в штатном режиме. В течение двадцати шести дней, пока астронавты, подключенные к аппаратам жизнеобеспечения, находились в медикаментозном сне, отчеты не фиксировали каких-либо сбоев. Контроля физиологических параметров на кораблях проекта «Психея» не предусматривалось, связь с экипажем была только голосовая. На второй день полета напряженное ожидание Хьюстона переросло в отчаяние.
Бортовая автоматика «Психеи», управляемая с Земли, только что рассчитала параметры входа корабля в атмосферу, когда из мертвых динамиков вдруг раздался голос Хьюза:
– Хьюстон, прошу сообщить показания системы. У нас тут оптические помехи.
Попытка скорректировать курс вручную, следуя указаниям Хьюстона, окончилась провалом: чтобы выправить положение, наземным службам потребовалось пять часов. Хьюз получил приказ не вмешиваться – посадку осуществят с Земли, – и почти сразу после этого голосовой передатчик снова замолчал.
Огромные молочно-белые парашюты, раскрывшиеся над серой гладью Тихого океана, напоминали розы, медленно падающие с неба. Обгорелый корабль, свистя клубами пара, погрузился в воду, вынырнул обратно и плавно закачался на широких волнах. Наземная служба управления спуском выполнила задачу блестяще. Спускаемый аппарат приводнился в полукилометре от «Калифорнии». В небе застрекотали вертолеты, прибыли спасательные плоты, капсулу стабилизировали, открыли люк. Выбираться наружу никто не спешил.
Спасатели проникли внутрь и извлекли астронавтов.
Старпом Роджерс сидел в кресле пилота, по-прежнему пристегнутый ремнями и подключенный к системе жизнеобеспечения. Смерть наступила около десяти суток назад, и было ясно, почему другие члены экипажа не открыли его скафандр.
На теле капитана Темски физических повреждений не обнаружили, однако он словно бы находился в ступоре – не разговаривал и не реагировал на обращения. Из капсулы его пришлось вытаскивать на руках; он не сопротивлялся.
Доктор Хьюз пребывал в состоянии шока, хотя и в полном сознании. По всей вероятности, он ослеп.
– Пожалуйста…
– Вы что-нибудь видите?
– Да! Пожалуйста, завяжите мне глаза.
– Вы различаете свет моего фонарика, доктор Хьюз? Какого он цвета?
– Разных цветов… Белого. Свет очень яркий.
– Можете указать на него?
– Он повсюду. Слишком ярко!
– В помещении темно, доктор Хьюз. Будьте добры, откройте глаза еще раз.
– Здесь не темно.
– Гм, полагаю, налицо сверхчувствительность. Хорошо, а вот так? Теперь темно?
– Уберите свет!
– Нет-нет, опустите руки, пожалуйста. Не волнуйтесь. Все, все, мы снова наложим вам компрессы.
Как только на глаза вернулась повязка, Хьюз перестал дергаться. Он лежал неподвижно, тяжело дыша. Узкое лицо, обрамленное темной месячной бородой, блестело от пота.
– Простите, – выговорил он.
– Попробуем снова, когда вы отдохнете.
– Итак, прошу вас открыть глаза. В комнате нет света.
– Зачем вы обманываете?
– Доктор Хьюз, я едва различаю в темноте ваше лицо. На моем приборе слабо горит красная подсветка, ничего более. Вы меня видите?
– Нет! Свет меня слепит!
Врач, проводивший осмотр, увеличил яркость подсветки так, чтобы разглядеть лицо Хьюза: крепко сжатые челюсти, распахнутые невидящие глаза, полные страха.
– Ну а теперь темно? – Не зная, что еще предпринять, он перешел на сарказм.
– Нет! – Хьюз зажмурился и смертельно побледнел. – Голова кружится, – пробормотал он, – все плывет… – Он судорожно втянул воздух, и его вырвало.
Жены и родственников у Хьюза не имелось, ближайшим другом был Бернард Деселис, вместе с которым тот проходил предполетную подготовку. Деселис участвовал в экспедиции, обнаружившей на Марсе Город; он летал на «Психее XII», а Хьюз, в той же научной должности, – на «Психее XIV». Деселису организовали перелет на реабилитационную станцию в Пасадене и велели пообщаться с приятелем. Разумеется, беседа записывалась.
Д.: Привет, Джерри. Это Деселис.