Сторонники «теории Гамлета», разумеется, первым делом предложили использовать компьютеры, и десятки машин принялись анализировать все многообразие элементов участка Д: размеры, расположение, глубину, форму и пропорции ячеек, строение трех сообщающихся между собой помещений, из которых участок Д состоит, необычные акустические свойства «комнаты» в целом и т. п. В итоге ни одна компьютерная программа не смогла убедительно доказать наличие сознательной деятельности или рациональных моделей, то есть ни одна, кроме той, которую Деселис и Хьюз прогнали на «Алгебраике V», новейшем компьютере НАСА: тут результаты были налицо, хотя объяснению и не поддавались. Изучив их, высшие чины НАСА изрядно напряглись, а те немногие специалисты, которым Деселис успел показать распечатку (прежде чем ее засекретили, признав если не подделкой, то откровенным позором), лишь посмеялись. Выглядело это следующим образом:
ПУСК
ЯЧЕЙКИ УЧАСТОК Д МАРС СЕКТОР ДЕВЯТЬ
ДЕСЕЛИС ХЬЮЗ
БОГ
БОГ БОГ БОГ БОЖЕСТВЕННО ТЫ БОГ
СБРОС НАСТРОЕК
СБРОС СУММА МНОЖЕСТВ ВОСПРИЯТИЕ НОНСЕНС
ВОСПРИЯТИЕ НОНСЕНС РЕАЛЬНОСТЬ БОЖЕСТВЕННО БОГ
ВОСПРИЯТИЕ ПРИЕМ УСТАНОВКА ОСТАНОВ
ДАЛЕЕ СВЕДЕНИЯ НЕСВЕДУЩИМ
БОЖЕ БОГ БОГ БОГ БОГ
КОНЕЦ ПРОГРАММЫ
Когда Шапир вошел, Хьюз лежал на кровати в темных очках – теперь большую часть времени астронавт проводил именно так. Он был бледен и выглядел скверно.
– По-моему, вы перестарались, – заметил Шапир.
Хьюз не ответил. Психиатр сел на стул.
– Меня отправляют обратно в Нью-Йорк, – без долгих вступлений сообщил он.
Хьюз молчал.
– А Темски выписали, вы в курсе? Он с женой уже на пути во Флориду. Какие планы насчет вас, выяснить не удалось. Я просил… – Шапир умолк, но после долгой паузы закончил фразу: – Я просил дать мне поработать с вами еще две недели. Увы.
– Не расстраивайтесь, – промолвил Хьюз.
– Герайнт, я хотел бы оставаться на связи с вами. Конечно, обмениваться письмами мы не можем, но есть телефон. И пленки. Я оставлю вам кассетный магнитофон. Захотите поговорить – звоните; если не дозвонитесь, записывайте сообщение на пленку. Это не одно и то же, но…
– Вы очень хороший человек, Сидни, – негромко произнес Хьюз. – Жаль, что…
Через минуту он сел в кровати и потянулся к очкам. Чтобы снять их, потребовалось усилие – так плотно они прилегали к коже. Хьюз опустил руки и устремил взгляд на Шапира. Его зрачки, расширившиеся за долгое время, проведенное без света, казались почти такими же черными, как стекла очков.
– А я вас нашел, – сказал он. – Такая игра в прятки. Теперь вам водить. Хотите знать, что я вижу?
– Да, – просто ответил Шапир.
– Пятно. Тень. Несовершенство, недоразвитость, препятствие. Нечто, не имеющее значения. Понимаете? Бессмысленно быть хорошим человеком, даже…
– А когда смотрите на себя?
– То же самое. Абсолютно. Помеху, бессмысленность. Пятно в поле зрения.
– В поле зрения? Что это такое?
– А как по-вашему? – тихо, устало спросил Хьюз. – Что видит истинное зрение? Реальность, конечно. Меня перепрограммировали, теперь я вижу реальность, вижу истину. Бога. – Он уронил лицо в ладони, защищая глаза. – Я был мыслящим человеком. Старался мыслить здраво. Но к чему здравомыслие, когда ты способен узреть истину? Увидеть – значит поверить… – Хьюз снова обратил на Шапира взгляд темных глаз, пронзительный и невидящий одновременно. – Хотите, чтобы вам все растолковали как следует, – обратитесь к Джо Темски. Он пока молчит, ждет своего часа, но Джо – тот, кто действительно может все объяснить. И он сделает это, когда придет время. Он научился расшифровывать то, что слышит, облекать это в слова. Визуальное восприятие интерпретировать сложнее. Мистикам всегда было трудно объяснить, что они видят, за исключением тех, что познали Слово, услышали Глас. Эти, как правило, действовали не мешкая, верно? Темски тоже будет действовать. Я – нет. Я отказываюсь нести слово и миссионером быть не хочу.
– Миссионером?
– А до вас еще не дошло? Вы еще не поняли, что представляет собой «комната»? Это учебный центр, помещение для инструктажа…
– Церковь? Религиозный центр?
– В некотором смысле. Место, где учат видеть, слышать и познавать Бога. И любить. Своего рода центр обращения. Место, где тебя обращают! После чего ты стремишься нести слово о Боге в мир – просвещать язычников, ибо теперь вы знаете, как они слепы и как это просто – научиться видеть. Нет, это больше, чем церковь, это цель, предназначение, миссия. Великая миссия. Осознавший свою Миссию выходит с ней в мир. Пришельцы с дальних звезд не были исследователями, они были миссионерами, проводниками, которые несли свет истины другим расам настоящего и будущего, сонму несчастных язычников, живущих в кромешной тьме. Они знали ответ и хотели передать его нам. Для того, кто узнал ответ, все прочее теряет смысл. Не важно, хороший ты человек или плохой, мудрец или дурак. Важно лишь то, что мы – примитивные сосуды, вместилища великой истины. Земля, звезды, смерть – все это не имеет значения. Ничто не важно, кроме Бога.
– Какой-то бог пришельцев?
– Не какой-то, а один, истинный Бог, извечный и сущий. Везде, навсегда. Я научился видеть Бога. Стоит мне открыть глаза, и я вижу Лик Божий… Я отдал бы целую жизнь, лишь бы еще раз увидеть человеческое лицо, дерево – просто дерево, стул – самый обыкновенный, деревянный. Пускай у них будет свой Бог, свой Свет, но я хочу вернуть назад мой мир. Мне нужны вопросы, а не ответ. Я хочу обратно мою, мою собственную жизнь и мою смерть!
По рекомендации армейского психиатра, который наблюдал Герайнта Хьюза после отстранения Шапира, астронавта перевели в военный госпиталь для душевнобольных. Поскольку он считался спокойным и покладистым пациентом, под строгим надзором его не держали, и, к несчастью, через одиннадцать месяцев он свел счеты с жизнью, перерезав вены на запястьях при помощи ложки, украденной в столовой и заточенной о металлический каркас кровати. По интересному совпадению самоубийство Хьюз совершил в тот самый день, когда в обратный полет с Марса отправилась «Психея XV», доставившая на Землю документы и записи, которые позже были расшифрованы Первым Апостолом и ныне составляют первые главы Откровения Древних, заветные тексты Святой Вселенской церкви Господней, светоча, озаряющего путь язычникам, единственного сосуда Нераздельной Вечной Истины.
Лишь тем (я молвил), кто лишен ума,
Желанней света – тьма!
<…>
Когда ж безумцев поносить я стал,
Мне кто-то прошептал:
«Кольцо Жених возлюбленной своей
Отдаст – и только ей!..»[38]
Те, кто покидают Омелас(Вариация на тему Уильяма Джеймса)
Центральная идея публикуемого ниже психомифа – тема козла отпущения – отсылает нас прямиком к «Братьям Карамазовым» Достоевского, и несколько человек уже спрашивали меня с легким подозрением, как бы ожидая подвоха, почему я одалживаюсь именно у Уильяма Джеймса. Ответ весьма банален: с тех самых пор, как мне минуло двадцать пять лет, я была совершенно не в силах перечитывать любимого некогда классика и попросту запамятовала о бесспорном его приоритете. Лишь наткнувшись на подобный же пассаж в «Нравственном философе и нравственной жизни» Джеймса, я пережила подлинный шок узнавания. Вот как это звучит:
«Если допустить гипотетически, что нам предложено существовать в мире утопий досточтимых Фурье, Беллами и Морриса, и даже еще краше, но где благополучие и счастье миллионов зиждутся единственно на том простейшем условии, что некая пропащая душа где-то на самом краю мироздания должна влачить одинокое существование в ужасных мучениях, что, кроме некой конкретной и независимой эмоции, заставит нас тут же ощутить: как бы ни силен был импульс принять предложенную утопию, все наше блаженство обернется к нам звериным оскалом, если явится результатом осознанного приятия подобной сделки?»
Вряд ли вообще возможно лучше сформулировать дилемму американского самосознания. Достоевский был величайшим из художников и к тому же проповедником самых радикальных взглядов, но его преждевременный социальный порыв обернулся против него же самого, ввергнув в пучину реакционного насилия. Тогда как типичный американский джентльмен Джеймс, кажущийся сегодня столь мягким, столь наивно интеллигентным, – взгляните, как часто употребляет он местоимение «мы» («нас», «наше»), как бы скромно предполагая несомненное равенство с собой, в плане порядочности, любого из своих читателей, – был, есть и навсегда останется носителем истинного философского радикализма. Сразу же вслед за пассажем о «пропащей душе» Джеймс продолжает:
«Все высочайшие, все самые пронзительные идеалы – насквозь революционны. Они редко предстают в обличье прошлого опыта, а чаще в качестве поводов для будущего опыта, тех факторов, к которым должен научиться подлаживаться окружающий мир со всеми своими уже преподнесенными нам уроками».
Связь двух приведенных сентенций с публикуемым здесь рассказом, с фантастикой вообще, со всеми размышлениями о будущем – самая что ни на есть непосредственная. Идеалы как «поводы для будущего опыта» – до чего же деликатное и в то же время весьма отрезвляющее замечание!
Естественно, я отнюдь не сидела перед открытым томиком Джеймса, когда у меня родилось намерение изложить историю об этой самой «пропащей душе». Прямые замыкания в жизни сочинителя – крайняя редкость. Я уселась писать, потому что мне так захотелось, и не имела в голове ничего, кроме одного лишь слова «Омелас», которое позаимствовала с обычного дорожного указателя «Салем (Орегон)» – справа налево. А вам не доводилось разве читать таким образом дорожные указатели? ПОТС. ИТЕД, ОНЖОРОТСО. ОКСИЦНАРФ-НАС… Салем – это шалом, это солям, это мир. Мелас. О мелас. Омелас. Нотmе hélas