– Ах, Макали, Макали, – тихонько вздохнул врач, печалясь о ней и сердясь на нее и на самого себя, жалея себя и словно прислушиваясь к звукам ее имени.
Комната ему, вошедшему с яркого солнца, показалась неприятно темной, однако он уверенно подошел к больному и, почти резко откинув простыню, ощупал края раны, послушал Фарре, посчитал его пульс.
– Он все время так хрипло дышит! – прошептала Макали.
– Его организм обезвожен. Ему необходима вода.
Она встала, чтобы взять маленькую серебряную пиалу и ложечку, с помощью которой вливала мужу в рот бульон и воду, но Хамид покачал головой. Перед его внутренним взором ожила та иллюстрация из древней книги, которую показывал ему доктор Сейкер, – та гравюра, где было изображено, как именно следует поступать в подобных случаях. То есть, конечно, если веришь во все эти мифы. Но он-то не верил! Не верила и Макали, иначе наверняка бы уже что-нибудь сказала! И все же придется попробовать, понимал он, ничего другого не остается. Щеки у Фарре совсем впали, и волосы начали выпадать от малейшего прикосновения. Он умирал, медленно умирал от жажды.
– Кровать нужно поставить так, чтобы голова у него была высоко, а ноги низко, – авторитетным тоном сказал Хамид. – Самый простой способ – убрать в изножье из рамы одну доску. Тебра поможет мне это сделать.
Макали тут же вышла из комнаты и вскоре вернулась в сопровождении садовника Тебры. Хамид тут же взялся за дело. Вместе с Теброй они укрепили кровать под таким углом, что пришлось, обмотав грудь Фарре широким бинтом, привязать его к кроватной раме, чтобы он не соскальзывал вниз. Затем Хамид попросил Макали найти ему большой кусок какой-нибудь непромокаемой ткани или плащ. А сам принес из кухни глубокий медный таз и наполнил его холодной водой. Затем расстелил большой кусок промасленной кожи, который принесла ему Макали, под нижней половиной тела Фарре, главным образом под его ногами, и укрепил таз с водой между ножками перевернутой скамьи, чтобы он стоял прочно, а затем опустил в таз ноги больного.
– Все время нужно следить, чтобы вода полностью покрывала его ступни, – сказал он Макали.
– Но ведь он тогда, наверное, замерзнет? – неуверенно спросила она.
Хамид не ответил. Ее встревоженный, испуганный вид разозлил его. И он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.
Вечером, когда он снова туда вернулся, Макали сообщила:
– Ему стало гораздо легче дышать.
«Ну еще бы!» – подумал Хамид, прижимаясь ухом к груди больного и понимая, что теперь уже тот делает всего один вдох в минуту.
– Хамид-дем, – услышал он ее голос, – я тут… кое-что заметила…
– Вот как?
Он и сам не ожидал, что голос его прозвучит столь насмешливо и враждебно. И она, конечно, тоже обратила на это внимание. И оба вздрогнули. Но она уже начала говорить и остановиться не могла.
– Его… – снова начала она, – в общем, мне показалось… – И она совсем откинула простыню с тела мужа, обнажив его гениталии.
Пенис был почти неотличим от яичек и коричневой зернистой кожи паха; казалось, он потонул в мошонке, словно желая вернуться к тому неразделимому единству, какое бывает у новорожденных.
– Да, – с равнодушным видом кивнул Хамид, хотя и был, к своему удивлению, потрясен этим зрелищем до глубины души. – Этот… этот процесс развивается… как того и следовало ожидать.
Макали робко посмотрела на него поверх распростертого тела мужа.
– Но… не мог бы ты?…
Некоторое время он стоял молча. Потом все же заговорил:
– Похоже, что… Насколько я знаю, в таких случаях – ну, при очень сильном повреждении всей системы внутренних органов, всего тела… – он умолк, подыскивая понятные ей слова, – при таком ранении или после страшного потрясения, горя… но в данном случае именно при ранении, почти смертельном… точнее, при таком, которое почти наверняка оказалось бы смертельным, если бы не послужило толчком к началу этого процесса, к развитию некоей врожденной способности… предрасположенности…
Макали стояла совершенно неподвижно, по-прежнему глядя прямо на него, так что все «ученые» слова как-то съеживались у него во рту, превращаясь в бессмыслицу. Он опустил глаза и ловким, профессионально ласковым жестом приподнял сомкнутые веки Фарре.
– Посмотри! – сказал он ей.
Она, затаив дыхание, склонилась над мужем и увидела меж век его слепой глаз – без зрачка, без радужки, без белка – блестящий, как полированная, безжизненная, коричневая бусина.
Когда ее тяжкие вздохи переросли в сдерживаемые рыдания, Хамид наконец не выдержал и взорвался:
– Но ты же знала, наверняка знала! Ты знала, когда выходила за него!
– Знала, – сказала она каким-то ужасным голосом – на вдохе, со всхлипом.
У Хамида по рукам поползли мурашки, волосы зашевелились на голове. Он был не в силах поднять на нее глаза. И осторожно опустил приподнятое веко больного, тонкое и неподвижное, похожее на сухой листок.
Макали отвернулась и медленно отошла в самый дальний, темный конец этой большой продолговатой комнаты.
– Они смеются над этим, – донесся из полумрака ее голос, глухой, суховатый – он никогда не слышал, чтобы она говорила таким голосом. – Там, на материке, в столице, люди смеются над этим, верно ведь? Там болтают всякую чушь о деревянных людях, о дубиноголовых Старых Островитянах. А здесь над этим никто не смеется. Когда он женился на мне… – Макали повернулась лицом к Хамиду, вышла в пятно теплого вечернего света, лившегося в единственное не закрытое ставнями окошко, и ее белые одежды словно вспыхнули, засветились. – Когда Фарре из Сандри, Фарре Старший, стал за мной ухаживать, а потом женился на мне, люди на моем родном Широком острове предупреждали меня: не делай этого, а ему то же самое говорили здешние люди. Выходи замуж за такого же человека, как ты сама, бери в жены такую же, как ты сам. Но разве нас тогда это заботило? Ему было все равно, да и мне тоже. Я не верила! И ни за что бы не поверила! Но, приехав сюда, я увидела… те деревья, в роще, старшие деревья – ты же был там, ты сам их видел! А ты знаешь, что у них есть имена? – Она умолкла, задыхаясь от сдерживаемых рыданий, и, вцепившись в спинку стула, принялась раскачивать его из стороны в сторону. – Он привел меня туда и сказал: «Это мой дед, – она явно пыталась подражать хрипловатому голосу мужа. – А это Аита, бабушка моей матери. А Дорандем стоит здесь уже четыреста лет…»
Голос у Макали сорвался.
– Мы не смеемся над этим, – сказал Хамид. – Для нас это что-то вроде легенды… нечто такое, что может оказаться и правдой… некая тайна! Кто они… эти старшие? Что заставляет их меняться?… Как это происходит?.. Доктор Сейкер послал меня сюда не только для того, чтобы ухаживать за больным и быть полезным его семье. Он хотел, чтобы я кое-что узнал. Проверил. Подтвердил кое-какие данные. Выяснил, как происходит этот процесс…
– Этот процесс… – эхом откликнулась Макали и снова подошла к постели больного. А потом, глянув на Хамида поверх безжизненного, как бревно, тела, спросила тихим хрипловатым голосом, положив обе руки на живот: – Что я ношу в себе?
– Ребенка, – не колеблясь, ясным голосом ответил Хамид.
– Какого ребенка?
– А это имеет значение?
Она промолчала.
– Это такой же твой и его ребенок, как ваша дочь Иди. Ты знаешь, что она за ребенок?
И Макали не сразу, но ответила:
– Она такая же, как я. У нее не янтарные глаза.
– А если б они были янтарные, ты разве меньше бы ее любила?
– Нет, конечно.
И она надолго умолкла. Стояла, смотрела сперва на мужа, потом в окно, потом вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на Хамида.
– Значит, ты приехал, чтобы об этом узнать, – твердо сказала она.
– Да. И оказать ту помощь, какая в моих силах.
Она кивнула:
– Спасибо.
И он, согласно здешнему обычаю, приложил руку к сердцу.
А Макали заняла свое прежнее место у постели больного и глубоко, но очень тихо вздохнула, так тихо, что он с трудом этот вздох расслышал.
С трудом разлепив губы, Хамид воскликнул – но лишь про себя: «Он слеп и глух, он ничего не чувствует! Он не знает, здесь ты или нет. Он просто бревно, кусок дерева, и тебе нет нужды так мучить себя, без конца бодрствуя у его постели!» Так и не произнеся вслух ни одного из этих слов, он снова сжал губы и продолжал молча стоять возле нее.
– Долго еще? – спросила она своим обычным тихим голосом.
– Не знаю. Та перемена… произошла очень быстро. Так что, наверное, теперь уже скоро.
Она кивнула. И положила руку на руку мужа, поглаживая своими легкими теплыми пальцами его продолговатую, сильную, безжизненную кисть.
– Однажды, – сказала она, – он показал мне пень одного из старших, того, что рухнул давным-давно.
Хамид кивнул, вспомнив ту солнечную прогалину в роще и ту дикую розу.
– Он сломался пополам во время сильной бури, хотя ствол у него давно уже подгнил… Он был очень стар, он был древнее всех остальных, и здесь даже не были уверены, кто именно… чье имя… С тех пор ведь прошло немало столетий. Корни его по-прежнему оставались в земле, но ствол сгнил. Вот порыв ветра и сломал его. Но пень-то остался. И было видно… Он мне показал… – Она снова немного помолчала. – Там были видны кости. Кости ног. Прямо в стволе этого дерева. Они были похожи на куски слоновой кости. Они были там, внутри. И сломались вместе с деревом. – Она опять умолкла. Потом сказала: – Так что они все-таки умирают. В конце концов.
Хамид кивнул.
Снова оба довольно долго молчали. Хамид почти машинально наблюдал за раненым, но так и не смог заметить, как поднимается или опускается грудь Фарре.
– Ты можешь теперь идти, куда хочешь, Хамид-дем, – ласково сказала ему Макали. – Я уже совсем пришла в себя. Спасибо тебе.
Он пошел в свою комнату. На столе под лампой, когда он ее зажег, обнаружилось несколько сухих листков. Он подобрал их возле той тропы, что проходит по опушке Старой рощи, где растут старшие деревья. Несколько сухих листков, тонкая веточка. А каковы их цветы и плоды? Этого он не знал. И сейчас стояло лето, период между цветением и созреванием плодов. Но с живого дерева он бы не осмелился сломать ни одной, даже самой маленькой веточки, сорвать хотя бы листик.