– Нет, я не… Но рассказывай немножко помедленнее, ладно?
– Времени нет. Я должна вернуться, прежде чем кто-нибудь заметит. Ну ладно. Мой отец велел молодому Макмилану подготовить специальный отряд, состоящий из сыновей боссов. Этот отряд они хотят использовать против вашего народа. Уже недели две они только об этом и говорят. Они намерены явиться сюда, потому что что-то у них там случилось – не знаю уж, что именно, – в Южной долине, и схватить тебя и других ваших лидеров, чтобы заставить жителей Шанти ответить насилием на насилие, предать идеалы мирного сосуществования или – как вы это называете? – ненасилия. И когда вы вступите с гвардией Макмилана в бой, то непременно проиграете, потому что у них бойцы куда лучше обучены, и вооружены к тому же. Ты знаешь Эрмана Макмилана?
– Чисто внешне, по-моему, – сказал Лев.
Сам он настолько сильно отличался от того человека, чье имя Люс только что произнесла и чье лицо все время мерещилось ей – прекрасное лицо, и мускулистое тело, и широкая грудь, и длинные ноги, и сильные руки, и тяжелый мундир, и заправленные в высокие ботинки штаны, и широкий ремень, и плащ, и ружье, и плетка, и нож… А этот стоял перед ней босой, и она видела, как под его смуглой гладкой кожей проступают ребра и кости грудины.
– Я ненавижу Эрмана Макмилана, – проговорила Люс гораздо медленнее, чем прежде, словно сейчас она разговаривала со Львом из того маленького прохладного спокойного местечка внутри нее, где можно было подумать. – У него душа не больше ногтя. А тебе, по-моему, следует его опасаться. Я вот его просто боюсь. Ему нравится причинять людям боль. И не пытайся с ним разговаривать, как это у вас тут принято: он слушать не станет. Для него в мире существует только он сам. Таких людей можно только бить. Или бежать от них прочь. Я, например, убежала… Ты мне веришь? – Теперь она уже могла наконец это спросить.
Лев кивнул.
Она посмотрела на его руки, крепко сжимавшие деревянную спинку стула; руки у него под смуглой кожей словно состояли из одних только нервов и костей; они были сильные и одновременно хрупкие.
– Хорошо. Тогда я должна идти, – сказала она и встала.
– Погоди. Ты должна рассказать это остальным.
– Я не могу. Ты сам им расскажешь.
– Но ты же сказала, что убежала от Макмилана. Неужели теперь ты к нему возвращаешься?
– Нет! Я возвращаюсь к своему отцу… к себе домой!
Однако Лев сказал правду: это было одно и то же.
– Я пришла предупредить тебя, – холодно сказала она. – Макмилан собирается подло вас обмануть и вполне заслуживает, чтобы его самого провели. Вот и все.
Но это было далеко не все.
Она выглянула в раскрытую дверь и увидела переулок, по которому ей придется идти, за ним улицу, потом представила себе обратный путь, Столицу, ее улицы, свой дом, своего отца…
– Я ничего не понимаю, – сказала она. И снова вдруг села: ее опять всю затрясло, хотя теперь уже не от страха – скорее от гнева. – Я не думала об этом… Вера говорила…
– Что же она сказала?
– Она сказала, чтобы я прежде всего остановилась и подумала.
– А она…
– Погоди. Я должна подумать. Тогда я не подумала, так что должна сделать это хотя бы теперь.
Несколько минут Люс сидела неподвижно, стиснув руки на коленях.
– Ну хорошо, – сказала она наконец. – Это война, говорила Вера. И видимо… я предала отца и его союзников. Вера – заложница в Столице. Раз так, я должна стать заложницей в Шанти-тауне. Если она не имеет права уходить и приходить, когда захочет, то и я не имею. Я должна через это пройти… – Воздух вдруг застрял у нее в горле, и голос в конце фразы сорвался.
– Мы не берем заложников и никого не сажаем в тюрьму, Люс…
– Я и не говорила, что вы это сделаете. Я сказала, что должна остаться здесь. Я решила остаться здесь. Ты мне позволишь?
Лев умчался куда-то вглубь комнаты, машинально нагибаясь, когда на пути его попадалась очередная низкая балка. На ходу он надел рубашку, которая сохла на стуле перед очагом; потом исчез в дальней комнате и появился оттуда с ботинками в руках. Потом сел на стул возле стола и стал обуваться.
– Смотри сама, – сказал он, топая ногой, чтобы ботинок наделся скорее. – Ты, разумеется, можешь остаться здесь. Любой человек может здесь остаться. Мы никого не прогоняем и никого насильно здесь не удерживаем. – Он выпрямился и смотрел прямо на нее. – Но что подумает твой отец? Даже если он поверит, что ты осталась здесь по собственному выбору…
– Он ни за что этого не позволит. И непременно явится, чтобы забрать меня.
– Силой?
– Да, силой. И конечно же, вместе с Макмиланом и его «маленькой армией».
– В таком случае ты сама окажешься тем предлогом для применения насилия, который им так нужен. Ты должна вернуться домой, Люс.
– Ради вас? – спросила она, вернее, подумала вслух, представляя в том числе и неизбежные последствия совершенного ею поступка, но Лев вдруг застыл с ботинком в руке – грязным, разбитым, самым обыкновенным, как она уже заметила раньше.
– Да, – подтвердил он. – Ради нас. Ты же пришла сюда ради нас? А теперь ради нас ступай обратно. Но если они обнаружат, что ты была здесь… – Он не договорил. – Нет. Ты не можешь вернуться туда. Ты обязательно запутаешься во лжи – или своей собственной, или их. Ты ведь пришла именно сюда. Из-за Веры, из-за нас. Ты – с нами!
– Нет, я не с вами! – сердито сказала Люс; но свет и тепло, исходившие от лица Льва, смутили ее душу. Он говорил так просто, так уверенно! Теперь вот он улыбался.
– Люс, – сказал он, – помнишь, когда мы учились в школе, ты всегда была… мне всегда хотелось поговорить с тобой, но у меня не хватало смелости… И все-таки мы однажды поговорили по-настоящему – солнце садилось, помнишь, и ты еще спросила, почему я не хочу драться с Анхелем и его дружками. Ты всегда была не похожа на других столичных девчонок, ты как-то не подходила к их компании, словно вообще была не из их числа. Ты наша. Тебе тоже больше всего важна истина. А помнишь, как ты однажды разозлилась на учителя, когда он сказал, что шишечники якобы не впадают в зимнюю спячку, а Тиммо попытался его переубедить и рассказал, как отыскал зимой целую пещеру с шишечниками в спячке, и тогда учитель хотел выпороть Тиммо плеткой за то, что он «перечит учителю», помнишь?
– Я тогда пообещала, что все расскажу отцу, – тихо проговорила Люс. Она очень побледнела.
– Да, ты встала и на весь класс заявила, что учитель сам ничего об этом не знает, а Тиммо собирается выпороть только потому, что тот доказал свою правоту – тебе было всего четырнадцать, не больше. Люс, послушай, пойдем сейчас со мной, а? Пойдем к Илии, и ты сможешь рассказать всем то, что рассказала мне, и тогда мы сможем решить, как нам быть дальше. Домой тебе сейчас нельзя – там тебя накажут, опозорят! Послушай, ты можешь пожить пока у Южного Ветра – она живет за городом, там спокойнее. А сейчас, пожалуйста, пойдем со мной! Нам нельзя терять время.
Он протянул к ней руку через стол – тонкую, теплую, полную жизни; она взяла ее, посмотрела ему в лицо и вдруг расплакалась.
– Я не знаю, что мне делать, – сказала она с отчаянием; слезы текли у нее по щекам. – Ты надел только один ботинок, Лев.
8
Времени оставалось мало. Нужно было побыстрее собрать всех членов общины, чтобы в полной готовности, плечом к плечу встретить опасность. Спешка оказалась даже на пользу – без всякого нажима робкие и нерешительные могли бы отсеяться; однако под угрозой возможного налета всем хотелось держаться центральной, самой сильной группы.
И такой сильный центр действительно был, он сам, Лев, был в нем вместе с Андре, Южным Ветром, Мартином, Италией, Сантой и другими молодыми и решительными шантийцами. Вот Веры с ними, к сожалению, не было, и все-таки она вдохновляла все принимаемые ими решения, они постоянно ощущали ее неколебимую твердость и будто слышали ее тихий голос. Илия остался в стороне, как и Сокровище, и еще несколько человек – главным образом люди старшего поколения, – потому что таковы были их взгляды. Илия никогда не был особенно горячим сторонником переселения на новое место; он и теперь продолжал спорить и уверял, что они зашли слишком далеко и девушку немедленно следует отослать назад, к отцу, причем в сопровождении целой делегации, которая «села бы за стол переговоров с членами Совета». Он считал, что стоит как следует поговорить с представителями Столицы – и сразу исчезнет проблема недоверия и неповиновения…
– Вооруженные люди не садятся за стол переговоров, Илия, – устало заметил старый Лион.
И большинство шантийцев примкнули не к Илии, а к «Вериным ребятам», к молодежи. Лев чувствовал силу своих друзей и всего города, выразившуюся в полной поддержке их решения. Ему казалось, будто он, оставаясь самим собой, невероятно, беспредельно расширился, его «я» слилось с тысячью других «я» и обрело такую свободу, какой ни один человек в одиночку обрести никогда не смог бы.
Вряд ли стоило специально совещаться, объяснять людям, что и как нужно делать, чтобы противопоставить мощное пассивное сопротивление Шанти вооруженному насилию Столицы. Все и так всё понимали, словно их мысли были его мыслями и наоборот; словно, когда говорил он, его устами говорили они.
А присутствие в Шанти этой девушки, Люс, жительницы Столицы, которая сама себя отправила в изгнание, как бы обострило ощущение абсолютной общности шантийцев – прежде всего благодаря состраданию к Люс. Они знали, почему она пришла сюда, и старались быть к ней добры. Среди них она казалась одинокой, напуганной, недоверчивой, куталась в плащ собственной гордости и высокомерия, как истинная дочь босса, особенно если чего-то не понимала. Но на самом-то деле она все понимает, думал Лев, несмотря на то что понимание это для нее мучительно; она все понимает сердцем, ибо пришла к ним с доверием.
Когда он сказал ей об этом – что она всегда в душе была одной из них, всегда принадлежала Народу Мира, – она тут же сделала презрительное лицо и заявила: