Она укрепила знак на берегу, на самом видном месте, чтобы сразу бросался в глаза каждому, кто переступит порог. Столб, довольно легко вошедший в песок, покачивался, и она стала искать каменюгу, чтобы вбить его покрепче, но тут заметила на противоположном берегу какое-то движение. Айрин замерла, глядя туда поверх сверкающей воды, и увидела того самого человека. Он спускался прямо к ней от порога. Их разделяла сейчас всего лишь полоска воды.
Он опустился на том берегу на колени, склонился к воде и стал пить. Только тут она поняла, что он ее не заметил.
Она была достаточно близко от густых зарослей рододендрона и, чуть пригнувшись, одним плавным движением исчезла за ними, скрыв в их тени и листве свою белую рубашку и бледное лицо. Когда Айрин вновь отыскала взглядом того человека, он стоял на противоположном берегу и смотрел – смотрел на знак, разумеется, на ее знак. Сердце у нее подпрыгнуло, а губы раскрылись в беззвучном смехе.
Стоя он выглядел крупным, массивным, таким же, как тогда, в спальном мешке. Когда же наконец он двинулся с места и побрел вверх по берегу реки, то походка его оказалась тяжелой. Он остановился и уставился на то место, где было кострище, где он оставил свой спальный мешок и рюкзак. Снова двинулся было, снова остановился и все смотрел туда, на знак. Наконец медленно повернулся к ней спиной и направился к проходу между лавровым кустом и сосной. Айрин, торжествуя победу, стиснула руки. Он снова остановился. Повернулся и пошел назад, вниз, прямо к воде, тяжело и неуверенно ступая, с шумом перебрался на другой берег, вытащил из земли столб со знаком, отодрал доску, разломал ее о колено, швырнул на песок обломки и огляделся.
– Сволочи! – сказал он хрипло. – Сволочи вонючие!
– Сам такой! – вырвалось у Айрин, и ноги под ней почему-то сами собой распрямились, и она встала во весь рост.
Он тут же повернулся и двинулся к ней. Она стояла на месте, потому что теперь ее ноги отказывались идти.
– Уходи! – сказала она. – Убирайся! Это частная собственность!
Теперь он смотрел на нее не мигая. Стоял – массивный, с белым, ничего не выражающим лицом – и глядел на нее. Его губы произносили какие-то слова, которых она не понимала.
Он снова двинулся к ней. Она услышала собственный голос, но понятия не имела, что именно кричит. В руке она все еще держала подобранный камень. Казалось, она убьет его, если только он ее тронет.
– Ну зачем же так? – сказал он сдавленным, хрипловатым, каким-то мальчишеским голосом. Остановился. Отвернулся. И пошел назад, неуклюже перебрался через речку, поднялся вверх по берегу к порогу.
Она стояла не двигаясь и наблюдала за ним.
Он миновал сосну и лавровый куст и пошел дальше. Странно: неужели она никогда не смотрела за порог с этой стороны? Тропа, которая вела отсюда наверх, к солнечному свету, обычно такая крутая и темная, с другого берега почему-то выглядела пологой и светлой и ничем не отличалась от других тропинок вечерней страны. Она хорошо видела, как тропа уходит вдаль, спускается вниз и по этой тропе в тени деревьев все дальше и дальше в лес уходит человек, окруженный неизменными серыми сумерками.
3
Он разломал доску, втоптал обломки в песок и стоял там в мокрой рубашке и джинсах – поскользнулся, переходя через ручей, – а в ботинках хлюпала вода.
– Сволочи, – сказал он, и это были первые слова, произнесенные им вслух в вечерней стране. – Сволочи вонючие!
Высокие кусты зашевелились и затрещали. Прятавшийся там вылез наружу и оказался темноволосым мальчишкой, который уставился на Хью.
– Уходи, – сказал мальчишка. – Убирайся! Это частная собственность.
– Хорошо. Где мои вещи? – Хью шагнул вперед. – Я за них недельную зарплату отдал. Куда ты их дел?
– Они там, наверху, в лесу. Не вздумай нести их обратно. И сам не вздумай возвращаться. Убирайся, и все!
Мальчишка сделал шаг вперед, самоуверенный, насмешливый, полный ненависти. Хью передернуло.
– Ладно, – сказал он, – только зачем же так?..
Впрочем, слова были бессмысленны, все бессмысленно. Он повернулся и побрел обратно на другой берег, оскальзываясь и с трудом удерживая равновесие на мокрых валунах. Он шел к проходу. Он вынужден отсюда уйти. Сейчас он переступит порог и уйдет навсегда, никогда сюда не вернется – теперь все испорчено. Его вещи где-то наверху, в лесу, он переступит порог, возьмет свои вещи и никогда не вернется назад.
Но ведь порог уже за спиной.
Оглянувшись, позади себя он увидел сумерки, услышал журчание воды, обегающей валуны, а впереди – тоже сумерки и тропа, уходящая вдаль между деревьями.
Он заблудился, и теперь пути назад не было.
Хью сделал еще несколько шагов, потом остановился, постоял и вернулся назад к источнику, пройдя между высоким кустом и сосной с красным стволом.
Тот незнакомец все еще стоял на противоположном берегу. И не парень это, а женщина, в джинсах и белой рубашке; под шапкой черных волос бледное лицо. Женщина не сводила с него глаз.
– Я не могу уйти, – сказал Хью. – Там нет прохода.
Между ними бежала вода, распевая громко и нежно.
Он был сильно напуган и сказал:
– Если вы знаете эти места, если вы здешняя, то объясните, как мне уйти!
Женщина вдруг сдвинулась с места, перебралась через ручей, грациозно и легко перепрыгивая с камня на камень, остановилась у плоского валуна и показала на проход:
– Там!
Он покачал головой.
– Проход там.
– Я знаю.
– Ну так идите!
– Там теперь все не так, – сказал он, повернулся, пересек поляну, прошел между кустом и сосной, но не исчез в темной тени, и тропа больше не вела круто вверх, и колючие ветки ежевики не мешали идти, и впереди не было солнца.
Деревья, тесно обступившие тропу, в сумеречном свете почти сливались в сплошную стену, и ни ветерка, ни звука вокруг, только пение ручья у него за спиной. Наконец он обернулся, увидел у воды фигурку женщины, наблюдавшей за ним, и двинулся назад. Она сделала несколько шагов по траве ему навстречу.
– И дальше все так же, – сказала она шепотом. – Я такого никогда не видела. С этой стороны проход никогда не бывал закрыт. Пошли!
Быстрая, сердитая, она решительным шагом направилась мимо него к порогу. Он поспешил следом. Оцарапался о шершавый красноватый ствол сосны. На темной тропинке в волосы ему вцепилась ежевика. Он с трудом различал впереди женскую фигурку. Незнакомка упрямо карабкалась вверх. Над головой сухо защелкала птица. В воздухе пахнуло дымом, резиной, бензином, разогретыми сосновыми иглами. Тропа под ногами стала сухой.
– Вот ваши вещи, – сказала женщина.
Его рюкзак и спальный мешок валялись на пыльной траве в зарослях ежевики. Он смотрел на них, словно проверяя, все ли на месте. Назад взглянуть он не осмеливался: боялся, что если оглянется, то сумерки потянутся за ним следом. Женщина, вернее, девушка его лет стояла на тропе – черные волосы, черные глаза, бледное лицо.
– Что же это за место такое? – спросил он. – А?
Она ответила не сразу, и он решил, что она отвечать вообще не собирается.
– Если бы ты был отсюда, то знал бы, – сказала она своим высоким резковатым голосом.
– Мне необходимо…
Он не мог вытолкнуть слова наружу. Почему он вот так стоит здесь и позволяет ей себя оскорблять? Закаменевшее лицо горело – может, он плакал? Он потер подбородок, прикрывая рукой позорно дрожащие губы.
– Тут тебе не лагерь бойскаутов, – сказала она. – Нечего приносить сюда всякое барахло и устраивать здесь пикники и… и вообще, это тебе не какой-нибудь национальный парк. Ты ведь ничего об этом месте не знаешь. Не знаешь здешних правил. Не говоришь на здешнем языке, не знаешь их… Это не твое место – ты здесь чужой, а чужим здесь опасно.
Он не чувствовал спасительного гнева, способного избавить его от позора. Он вынужден был стоять вот так, и слушать все это, и повторять, повторять единственно важное для него, почти бормоча себе под нос:
– Мне необходимо вернуться назад. Я больше не буду оставлять здесь свои вещи.
Расслышав его слова, она гневно встрепенулась, как газетный листок, сорванный со стенда порывом ветра, или лист бумаги, попавший в камин.
– Я предупреждаю тебя!
До него наконец начал доходить смысл слов, сказанных ею раньше.
– Так там… там есть… там живут люди?
После долгого молчания она ответила:
– Да. Живут.
Глаза ее вспыхнули беспокойным огнем.
– Они ждут тебя, – сказала она своим нервным, пронзительным голоском, а потом вдруг быстро прошла мимо него, но не вниз по тропе, к вечерней стране, как он ожидал, а вверх – стремительная, порывистая, крепкая, – туда, к утреннему свету. Через мгновение она скрылась в зарослях, а еще через мгновение стих и звук ее легких шагов.
Хью растерянно стоял, вдыхая теплый и пыльный лесной воздух, слегка подрагивающий от постоянного рева транспорта, доносившегося с шоссе и из поднебесья. Солнечный зайчик, пробравшись сквозь листву, плясал не уставая на чехле его спального мешка.
Куда мне теперь идти? Некуда.
Он устал, гнев, страх, тоска истерзали его. Он уселся прямо рядом с тропой, положив руку на рюкзак, словно защищая его или успокаивая. Жгучая боль утраты не проходила и не становилась слабее.
Может, и она чувствует нечто подобное, подумал он. Как если бы я отнял у нее право на это место.
Но я ничего не могу с этим поделать. Я должен туда вернуться. У меня ничего другого нет. Она не имеет права… Нет, не то чтобы не имеет права… нет, он не знал, как это можно выразить иначе.
Я вернусь обратно и больше не буду оставлять там свои вещи. Во всяком случае – на поляне у самого входа. Можно, например, подняться выше по течению ручья. Не может же она ходить повсюду. И вообще, с какой стати нам с ней снова встречаться здесь?
Разве что я опять не смогу выйти.
Эта мысль только мелькнула в его мозгу. Панический ужас, который он испытал, увидев, что проход ведет дальше в сумеречную страну, уже успел погрузиться на самое дно его души, слишком глубоко, чтобы легко пробудиться вновь. Если такое случится еще раз, я могу подождать, сказал он себе, и выйду оттуда, когда она придет, вместе с ней.