ь пациентке.
Обо всем этом Юле хотелось писать в заветной тетради, в письмах родным… И хотелось всюду успевать — и на участках, где сейчас, до начала работы, штукатурам приходилось очищать стены от наледи и инея; и в клубе, где ребята радовались каждой новой веселой затее, музыкально-танцевальному вечеру или разговору о просмотренном фильме; и дома, за книгой или учебником. Так жила Юля и большинство комсомольцев. Но так жили не все…
Всякими правдами и неправдами освободился от работы на стройке электрик Григорий Терентьев.
Все началось с того, что Терентьеву предложили отчитаться за доверенное ему имущество. Хотя радиотехнический кружок почти не собирался, имущество было уже наполовину разбазарено. Занимаясь ремонтом частных радиоприемников «налево», Терентьев со спокойной совестью брал запасные детали от присланных в подарок коллективу строителей приемников. По существу, это было уголовное дело, Терентьеву грозил суд. Однако администрация ограничилась выговором. Из зарплаты Терентьева бухгалтерия удержала стоимость пропавших деталей, а его самого решили перевести на Промстрой. Тут он поднял крик, что его «травят», что с ним «расправляются» за критику, хотя ни на каких собраниях с критикой он никогда не выступал. Покинуть обжитую комнатку в поселке, оставить теплую компанию собутыльников, общество Померанца, Руфы и Игоря он отказался наотрез. Он считал это «насилием над личностью», хотя строительство имело полное право перебрасывать рабочих и специалистов на те участки, где они были нужнее: как раз на Промстрое требовалось срочно ставить новую осветительную линию, там электриков но хватало.
Прогуляв шесть дней, Терентьев явился к Одинцову с требованием, чтобы его уволили по статье 47-й трудового кодекса (законы он знал назубок). Одинцов спросил, при себе ли у Терентьева его комсомольская путевка.
— Берите, она мне не нужна! — Терентьев достал из кармана и швырнул красную книжечку.
Одинцов молча поднял упавшую на пол путевку, развернул ее. Рядом со словами «Комсомольская путевка» был оттиснут флажок комсомольского значка; на полях путевки были изображены сосны, снежные горы, домны и трубы — символы тех великих пространств Севера и Востока, куда в пятьдесят шестом году двинулась комсомольская армия.
— «Партия и правительство, — стал читать Одинцов то, что мелкими буковками было отпечатано вверху путевки, — обращаются ко всем комсомольским организациям, комсомольцам и комсомолкам…»
— Что вы время тянете? — перебил Терентьев. — У меня душа человеческая, а вы играете, как на балалайке.
— Душа у вас? — Одинцов поднял голову. — Есть ли у вас хоть капля уважения к тем, кто с почетом провожал вас сюда? — И он продолжал громко читать:
— «…ко всей советской молодежи с призывом выделить из своей среды в 1956—1957 годы 400—500 тысяч юношей и девушек, которые взялись бы за сооружение в восточных и северных районах новых заводов, гидроэлектростанций, угольных шахт, рудников и других предприятий, а также железных дорог… Товарищ Терентьев Григорий Станиславович по призыву Коммунистической партии и Советского правительства добровольно, — Одинцов подчеркнул это слово, — изъявил желание самоотверженно, — он снова замедлил чтение, — трудиться на важнейших стройках и предприятиях в восточных и северных районах страны и направлен комсомольской организацией города Минска на строительство Северостроя Мурманской области…» Вы все это помните?
— Ваш Север и за сто лет не освоишь. Подпишите мне заявление!
Одинцов подумал и наложил резолюцию.
— Вот, порядок, — облегченно вздохнул Терентьев. — Спасибо, товарищ начальник!
— Не торопитесь благодарить. — Одинцов отодвинул от себя заявление, не замечая протянутой руки. — Можете ехать.
Кроме Игоря Савича, никто из жителей поселка Буранного не провожал Терентьева, когда тот садился в машину.
Через неделю после отбытия Терентьева на имя Игоря была получена из Ленинграда телеграмма:
«Серьезно заболела мать выезжайте немедленно».
Игорь ходил и всюду показывал телеграмму — в конторе, в общежитии, в комитете комсомола. Что-то было странное в его спокойствии («Может, Софья Александровна при смерти?» — с болью думала Юля), в пунктуальности и тщательности, с которой он оформил отпуск, получил документы, собрал вещи.
Накануне дня отъезда Игорь наведался в комнату девушек. Кроме Юли и Нелли, которая занималась глажкой в углу, никого не было.
— Я зайду в Ленинграде к твоим. У тебя поручения будут?
Юля сказала, что никаких особых поручений нет, пусть скажет, что жива-здорова, работой довольна. Спасибо большое от Нелли: мать Нелли написала, что Юлина мама была у нее, отдала платья для Неллиной сестренки, а за посылку ко дню рождения тоже спасибо. Будущей осенью думает поступать учиться: или на третий курс строительного техникума в Буранном — фундамент здания техникума уже заложен рядом с больницей, — или на технологический факультет заочного инженерно-строительного института.
— Тебе на самом деле нравится быть… штукатуром? — тихо спросил Игорь. — Имей в виду, что твоя мама тоже плохо спит из-за тебя.
— Мама все знает… — Юля задумалась. — Что с Софьей Александровной? Напиши, как приедешь. Скажи моим так: сама еще не знаю, выйдет ли из меня настоящий строитель. Разряд, правда, дали, но до мастерства еще далеко. Мне здесь хорошо. Я человеком себя здесь почувствовала настоящим.
Игорь нервно потеребил усики:
— Ты хочешь сказать, что все прекрасно и что ты довольна судьбой?.. Все это детство, Юль. Пора уже снять розовые очки. Я думал, здесь настоящий Север и мы будем первыми людьми, открывателями, землепроходцами диких заполярных мест… А тут? Что мы тут встретили? Мне ведь хочется только одного: чтобы тебе было хорошо. Я всегда о тебе думал… — Он понизил голос до шепота: — Юль, ты была для меня единственным лучиком в этой тьме. И теперь, когда он погас…
— О том, что было между нами когда-то, забудь.
Не глядя Юле в лицо, Игорь торопливо распрощался и вышел.
— Не похоже, чтобы он переживал из-за своей больной мамы, — заметила Нелли. — Скользкий какой-то.
А Юля подумала: «Неужели я могла не спать ночей, мучиться и страдать из-за этого человека?»
Удивительные встречи придумывает иногда сама жизнь!
…Делегация новоселов Буранного выехала на побережье — к морякам Н-ской части.
Давно задумана была эта поездка, но все откладывалась: то мешкал комитет, то не было пути из-за снежных заносов.
Теперь шоссе было расчищено. Грузовик с тентом, переполненный поющими комсомольцами, быстро катил по пробитой среди сопок дороге.
Городок Н-ской военно-морской части открылся мирными, спокойными огнями. Машина въехала на пригорок и затормозила возле матросского клуба.
— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие гости! Давно вас ждем! Заходите!
— Где же море?
— А вы не слышите?
Все примолкли, и тогда донесся мерный, отдаленный, величавый гул. Там, внизу, в призрачной полутьме, сердито ворочался океан.
Все спустились вниз.
Хотя бухта была заперта двумя скалистыми мысами, тяжелая зыбь, вздымавшая сейчас открытое море, докатывалась и сюда.
— Штормик сорвался… А то свезли бы вас на корабль.
Шарящие лучи прожектора да световые вспышки семафоров с мостиков кораблей разрезали порой мглу, что окутала бухту. И еще величественней в этом меняющемся тревожном освещении рисовалась огромная фигура изваянного из камня краснофлотца, вознесенная над кромкой прибоя. Это был памятник тем, кто двенадцать лет назад, в такую же штормовую ночь, под огнем вражеских береговых батарей прорвался в бухту на торпедных катерах и «охотниках», кто бросился к причалам по грудь в ледяной воде с криком «ура». И тем, кто в ту же ночь, пройдя по болотам тундры почти тридцать километров, бесшумно разрезал немецкую проволоку и ворвался на артиллерийскую позицию врага. Орудия были тут же повернуты в другую сторону, и морские десантники смогли быстрее закрепиться на берегу.
— Жестокий был бой! — Капитан, который рассказывал обо всем этом гостям-комсомольцам, показал на вонзенное в море лезвие мыса. — Там и сейчас еще находят останки солдат.
Ветер трепал волосы Юлии.
— Замерзли, наверно, товарищи. Ждут вас в клубе.
Поднялись к зданию на пригорке. Окна его приветливо сияли.
— Наши матросы сами ремонтировали клуб, — рассказывал капитан. — На все руки мастера: и каменщики и штукатуры. Есть тут неподалеку старая казарма. Печи плохо грели, дуло из-под пола. Моряки сами переложили печи, окрасили панели стен, потолки побелили. Так-то. Для вас кадры готовятся, для строителей!
В вестибюле и на лестнице, в фойе, увешанном по стенам картинами из морской жизни, в уютном зрительном зале — всюду посланцам Буранного улыбались подтянутые люди в форменках и кителях — матросы, старшины, мичманы, капитаны. Иные лишь вчера вернулись из учебного похода, другие готовились завтра выйти в море.
На сцену пригласили всю комсомольскую делегацию и отличников части. Рядом с Юлей сел моряк. Он повернулся, изумленно посмотрел на Юлю и вдруг широко улыбнулся:
— Долго, однако, задержались вы в командировке…
Она не поняла, о чем он.
— Вы спутали меня с кем-то, товарищ.
— Как вы тогда добрались? В гору-то с чемоданом?..
Так вот он кто! Юля сразу все вспомнила. Ленинградский поезд, белый июньский день, расставание на вокзале в Мурманске. Это настойчивое: «Давайте до гостиницы донесу». Она ведь тогда сказала незнакомцу, что приехала в Мурманск ненадолго, в командировку.
Как это она не узнала его сразу? А он все помнит. До мелочей… Наклонился и вспоминает, как спорили в купе, как Юля поправляла его насчет возможностей Куйбышевской ГЭС. Удивительная встреча! Как в романе или в кинокартине.
— Слово комсоргу корабля старшине первой статьи Пахомову Марату!
Он встал, идет к трибуне.