Спрашиваю: «А где же вы выступаете?» – «Больше так, для друзей, в компаниях пою». Я ему сразу сказал: «Приходите работать». Мне тут же: «Зачем берете? Он сильно пьющий. Намучаетесь». А я говорю: «Какая мне разница: одним алкашом больше, одним меньше. Этот хоть проспится, так умный. С ним интересно дело иметь…»
Но директору театра хотелось все-таки оставить последнее слово за собой. Он пытался уточнять: «Любимов жестко высказался: «Парень талантливый, но нам незачем брать еще одного алкаша – у нас своих хватает!» Я возразил: «Юрий Петрович, давайте попробуем, возьмем его на договор на три месяца. Что мы теряем?» Так что изначально, так уж выходит, он обязан своей театральной судьбой Додиной, во вторую очередь мне, и уж затем Любимову….»
Как хочется вслед за Высоцким предложить: «Так оставьте не нужные споры. Я себе уже все доказал…»
Вечером Владимир пришел домой, тихий и усталый. И в ответ на немой вопрос сказал:
– Да, берут.
В штат театра он был зачислен 10 сентября 1964 года с окладом 85 рублей.
«Я не верила, что это на самом деле состоялось, и он сам боялся, что не состоится», – говорила Людмила Владимировна.
Вскоре на выездной площадке Дворца культуры завода «Серп и молот» прошла ночная репетиция, потребовался срочный ввод Высоцкого на роль 2-го бога – заболел актер Климентьев. Один из трех «богов» Вениамин Смехов сразу заметил: «Репетирует… уверенно, быстро перехватывает инициативу, и уже через час не всем было ясно, кто кого здесь вводит? Мы с Колокольниковым или он нас?..»
Из любопытства Владимир посмотрел «Микрорайон». Вполне добротная постановка. Дождался сцены, во время которой симпатичный парень – главный герой Князев – непринужденно стал напевать «Но тот, кто раньше с нею был…». Пел парень спокойно, с насмешечкой, слова, правда, перевирал. После спектакля подошел к певцу, познакомились.
– Леша, один вопрос. Ты вот песню поешь, она откуда взялась?
– Черт его знает. Фоменко бросил клич: нужна какая-нибудь уличная песенка, и все что-то стали предлагать. Выбрали ту, что Леня Буслаев напел.
– А это кто?
– Наш актер. Хочешь, познакомлю?
На Буслаева Высоцкий сходу насел: что да как, почему слова другие?
– А откуда ты взял, что другие?
– Да потому что эту песню я написал!
– A-а, тогда другое дело. Да я ее слышал в Ногинске, там так пели. А что ты вообще расстраиваешься? Чудак человек. Народ поет, прибавляет-убавляет, подумаешь? Ничего страшного. Значит, считает песню своей. Ты песню для кого писал? Для людей, чтобы они пели?..
– Чтобы слушали…
В театре понимали: на одном-двух спектаклях не продержаться. В лихорадке поиска подходящего литературного материала Юрий Петрович обратился к классике. Тем более близился юбилей Лермонтова. Так почему бы не взять «Героя нашего времени»? В союзники Любимов призвал своего старинного знакомого Николая Робертовича Эрдмана, удивительного драматурга, безупречному вкусу которого он полностью доверял. Инсценировка, по мнению Любимова, получилась просто замечательная, много интересных ходов было придумано. Обратился к артистам: давайте идеи! И он отбирал, отбирал, отбирал, вспоминал Валерий Золотухин, и Володя был очень активен в этом.
Но… Директор театра своими глазами видел, как Анатолий Эфрос, приглашенный на премьеру, в ужасе сбежал из зала прямо во время действия. С самого начала спектакль не задался. Актеры – народ суеверный, и когда в дебюте вдруг дал сбой, закапризничал и зарычал световой занавес – гордость молодого театра! – все решили: дурной знак.
Однако роковой оказалась дата премьеры – 15 октября 1964 года.
Заметив за кулисами незнакомого человека, который о чем-то шушукался с Любимовым, Высоцкий спросил у Смехова (Веня знал тут всех и вся):
– Кто такой?
– Юра Карякин, журналист, – скороговоркой ответил Смехов. – Не волнуйся, хороший парень…
– А что он там «шефу» все шепчет, не понравилось?
– Да не в том дело. Хрущева сняли. Завтра в «Правде» будет.
– Фьюить! – не удержался Высоцкий. – Вот вам и «герой нашего времени»…
– В точку попал. Но «…в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья…», сам понимаешь…
– Слава богу, хоть не «английский шпион», – подключился к разговору кто-то рядом, из «старичков».
Тайный поклонник символизма Смехов тут же списал все на мистику, голос свыше: «Вот отчего рычал наш занавес, никак не давая двигать историю дальше…». А Высоцкий неудачу лермонтовского спектакля объяснял проще: «Нам сказали: «Сделайте спектакль к юбилею, а мы вам – ремонт». Мы сделали спектакль к юбилею, нам сделали ремонт. Но крыша продолжала течь. Каков ремонт – таков был и спектакль».
Ему в «Герое…» досталась роль драгунского капитана, подзуживавшего Грушницкого к дуэли: «Не бойся, все вздор на свете!.. Натура – дура, судьба – индейка, а жизнь – копейка!» По общему мнению, даже в куцей сцене Владимиру удалось раскрыться, после чего в «Добром человеке…» он уже был не богом, а Летчиком, которого стал играть по очереди с Николаем Губенко.
«Герой…» быстро сошел с репертуара. Любимов сделал вывод: «Актеры просто были не готовы. И я был не готов как режиссер неопытный… Видимо, с молодой, неоперившейся труппой и с молодым, начинающим режиссером браться за такое произведение было нельзя…» Но все же с осени 1964 года о любимовском театре уже говорили как о состоявшемся коллективе. Счастливое стечение обстоятельств обусловило его появление в нужное время и в нужном месте. И позволило поэту Высоцкому победоносно воскликнуть:
Разломали старую Таганку –
Подчистую, всю, ко всем чертям!
Новая Таганка сразу заняла особое место в столичной театральной иерархии. Не первое и не последнее. Свое, отличное от других. В своем театре Любимов занимался тем, что было ему действительно интересно. По мнению Юрия Петровича, его театр стал местом, где люди дышали ворованным воздухом свободы. Он собирал вокруг себя людей, – не важно, зрителей, авторов или актеров, – которых волновало то же, что и его. Сюда, как в дом родной, потянулись молодые музыканты, художники, писатели, ученые с мировыми именами. Булат Окуджава говорил: «Я любил Таганку как клуб порядочных людей».
Стоило в Москве появиться чему-то оригинальному, свежему, авангардному, это обязательно оказывалось на Таганке. Алексей Козлов с «Арсеналом»? Зовем! Космонавты знают что-то новое об НЛО? Милости просим. У знаменитого детского доктора Станислава Долецкого возникли новые идеи о совершенствовании личности и месте человека в обществе? Ждем! Что уж говорить о поэтах, писателях, художниках?
Любимов, как и Высоцкий, был из породы мастеровых, все без исключения рассматривая с точки зрения практической пользы: как бы это приспособить к своим нуждам.
В «Новом мире» появилась интересная повесть Владимира Войновича «Хочу быть честным» – завлит Элла Левина тут же кладет голубенькую книжку журнала на рабочий стол шефа.
– Кто такой Войнович? – заинтересовался Высоцкий.
– Знаменитый поэт, – пошутила Левина. – Песенку про четырнадцать минут слышали? Ну, которые до старта остались… Это Володя Войнович написал. Работает где-то на радио, кажется. Юрий Петрович велел его срочно разыскать, пригласить. Может быть, что-то получится…
Скоро в репертуарном «портфеле» театра появилась инсценировка повести Войновича «Кем бы я мог стать». Режиссура была поручена Петру Фоменко, а главная роль – Владимиру Высоцкому. Еще шли репетиции, а в прессе уже промелькнуло сообщение о скорой премьере. В театре завздыхали: плохая примета. Предчувствия сбылись. Фоменко разочаровался в пьесе, и он под благовидным предлогом отошел в сторону. Спасать ситуацию кинулся сам автор. Но это уже не устраивало актеров. Высоцкий стал отлынивать, сетовал Войнович, правда, «время от времени мне звонил, говорил: «Знаете, я что-то плохо себя чувствую……. В конце концов, я понял, что взялся не за свое дело».
Высоцкий по этому поводу не переживал. Он и без Войновича знал, кем он станет.
В театре уже начались репетиции композиции по книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Когда Юрий Петрович читал актерам сценарий, все, благоразумно изображая внимание и живой интерес, на самом деле пребывали в смущении. Суть сомнений уловил Вениамин Смехов: «Как ни прочен был сговор единомышленников-студийцев творить сценические эксперименты, однако привычка к драматургическим канонам была сильнее. Раз уж сказано «пьеса», так подайте действующих лиц и сквозной сюжет… И вдруг нам выдают за готовую пьесу, а разрозненные эпизоды, сотни персонажей, хаос картин вне видимых связей меж собой…»
Юрий Петрович не собирался всем объяснять, как и кто его вызвал и вежливо предложил подумать над революционной темой. Он себя оправдывал: «Считалось, что эти «Десять дней…» нельзя поставить в театре. А я думал: раз нельзя, надо попробовать!.. Нужно преодолеть артистов. Нужно преодолеть и привести к общему знаменателю художника, композитора. Я люблю синтетические дела. Значит, я должен все цеха свести… И стремиться к гармонии… Чтобы было не очень понятно, но все-таки красиво…»
Доверие к родителю «Доброго человека» победило. Тем более Любимов снова ждал от каждого свежих мыслей, идей и предложений. В спектакле будут участвовать все актеры театра. Закон студии – отдача сил без расписания. Работа шла без отдыха и пауз. В гримерных, в фойе, в буфете, дома, на кухне, в общежитии. Придумывались живые сценки, пантомимы, фрагменты оформления, варианты одежды, сочинялись куплеты и песенки под гитару Высоцкого, аккордеон Хмельницкого. Каждый ощущал себя соучастником. Даже на посиделках случались какие-то «пробы пера».
Общежитие у Павелецкого вокзала. Голые стены, матрасы скручены для сидения, питье, закуски прямо на полу. Застолье без стола… Шутки-прибаутки, подковырки, забиячество и просто «ячество»… Мы не знали, что мы – самые лучшие, а знали, что самый молодой, моложе всех нас – Любимов, хоть он и годился нам в отцы, и к каждому новому лицу относились мы как к родному, вспоминал Вениамин Смехов. Вечер. Один из нас женился, и мы собрались разделить с ним эту «беду»… Все было молодо-зелено (от «зеленого змия»), и не пил только один человек – Володя. Он сидел с г