Московские приятельницы при встречах пристально следили за внешним видом, нарядами, макияжем, манерами, привычками московской парижанки. Звезда советского кино конца 60-х Людмила Чурсина замечала, что Марина «слегка располнела, платье на ней немножечко разошлось по швам, туфельки, наверное, любимые, новизной не отличались, а волосы по-простому распущены. Но она была так естественна, и прекрасно себя чувствовала!..». Когда одна из знакомых осмелилась попенять Марине за недостаточное, на ее взгляд, внимание к физической форме, Влади изящно отшутилась: «Ты выбрала фигуру, а я выбрала лицо!»
Пожив некоторое время вместе с Ниной Максимовной, молодожены мгновенно почувствовали свою уязвимость, унизительную зависимость и абсолютный неуют. Спешно начали подыскивать отдельное жилье. Сначала сняли квартиру у популярной в прошлом певицы Капитолины Лазаренко в Каретном ряду. Затем нашли временное пристанище у старого мосфильмовского сценариста, который жил в кооперативном доме художников и актеров у станции метро «Аэропорт». Кинодраматург уступил им одну из двух своих комнат. (В день их бракосочетания девушка с глазами цвета морской волны и великолепными тонкими белыми руками принесла новобрачным большой, толстый и тяжелый пакет. Там оказалась икона от этого старика.)
Наконец им повезло, и на целых два года они сняли более-менее приличное жилище в Матвеевском: один из знакомых журналистов уехал в длительную загранкомандировку. Марина привезла туда какие-то необыкновенные светильники, шторы, посуду и прочие забавные мелочи. Это был первый настоящий уют в жизни Высоцкого.
В тот момент Марина Влади была уже зрелой женщиной. Не в смысле возраста. У нее была абсолютно состоявшаяся жизнь. Но союз с Высоцким вдруг дал ей возможность доказать себе, что она может делать и любить так, как она хочет, наперекор всему.
Ее отговаривали от брака с Владимиром. В том числе сестры. Но больше всего те, с кем она общалась в Москве. Наушничали: «Что ты делаешь, ты круглая дура…» Но Марина очень ясно осознала, кто такой Высоцкий…
Все отмечали, что Марина немало сделала для того, чтобы наладить отношения Владимира с родителями, в частности с отцом. Она с детских лет ощущала значение семьи и старалась передать это Высоцкому. Иногда чуть ли не силой затаскивала его к ним в гости, организовывала званые обеды и прочее.
Семен Владимирович долго никак не мог поверить, что на его непутевого сына позарилась западная кинозвезда. Но когда соседи, знакомые, сослуживцы в один голос вдруг заговорили: «Сеня, как тебе повезло с невесткой. Мало того, что иностранка, так она еще и Марина Влади!» – мгновенно осознал все прелести своего нового социального статуса. Да и сын вырос в его глазах. Оказалось, его парень не промах…
Марина Влади быстро выучила наизусть весь таганский репертуар. Алла Демидова вспоминала: «После антракта, перед началом второго акта, мы с Володей ждем третьего звонка и через щель занавеса смотрим в зрительный зал. Выискиваем одухотворенные лица, чтобы подхлестнуть себя эмоционально. Показываем их друг другу… В зале сидит Марина Влади. Володя долго смотрит на нее, толкает меня в бок: «Смотри, моя девушка пришла». После этого всегда играл нервно и неровно…»
«Я – Гамлет. Холодеет кровь…»
Николай Робертович Эрдман был безнадежно болен и больше времени проводил в больничных покоях, нежели дома. Когда Любимов и Высоцкий приехали навестить старика, казалось, он спал. Но едва они приблизились, тотчас открыл глаза:
– Здравствуйте, а я уже давненько вас поджидаю. О своих новостях рассказывать не буду по той простой причине, что их у меня нет. Давайте уж лучше вы. Как «Живой», уже похоронили? Простите за каламбур…
– Отправили на доработку, – ответил Юрий Петрович. – Спасибо, что хоть сами живы остались.
– Кому сказать «спасибо»? – затеял привычную игру слов Эрдман.
– Начальству, вестимо, – подыграл Любимов. – Намекают, что для полной реабилитации нужно поставить что-нибудь из классики. Я говорю: пожалуйста, давайте мы поставим «Исторические хроники» Шекспира. Насторожились: какие еще хроники?.. Я им объясняю: возьмем ряд хроник и объединим их в одну композицию. Они в штыки: «Хватит с нас ваших композиций. Хотите, ставьте каноническую пьесу Шекспира». Я в злобе и брякнул: «Гамлет»! И тут же – получите! – написал прошение по всей форме: прошу разрешить поставить каноническую пьесу У. Шекспира «Гамлет». Подпись: Ю. Любимов. Дата…». Теперь отступать некуда… – Юрий Петрович поправил свою роскошную шевелюру и кивнул в сторону Высоцкого. – Владимир все время ходит за мной и твердит: «Дайте мне Гамлета! Дайте мне сыграть Гамлета!» Что делать, ума не приложу?..
Они говорили еще долго. Пока не появилась медсестра с кофром и не начала выкладывать на тумбочку шприц, ампулы и прочее. Когда посетители засобирались домой, Николай Робертович тихо, как всегда, чуть заикаясь, сказал Высоцкому:
– Знаете, Володя, вы м-могли бы с-сыграть современного Гамлета…
Эрдман никогда просто так не говорил, попусту бросаться словами не любил.
«Когда я решил ставить «Гамлета», я только Владимира имел в виду. – говорил Любимов. – Потом мне стали говорить, что Высоцкому не нужно там играть. Мол, что за пьяница из подворотни будет хрипатым голосом орать Гамлета? Какой он принц! Я, как мог, парировал: «Вам, конечно, видней. Я принцев не вижу, это вы каждый день с африканцами, там и людоеды есть, общаетесь… Другим может быть только настоящий принц. Вы с ним и договаривайтесь. Если какой-нибудь принц придет, то я подумаю. Пусть играет во втором составе». Я не обращал внимания на эти разговоры…»
Лукавил Юрий Петрович. Изначально ставку он делал на Николая Губенко в надежде сохранить его для Таганки. Затем, вспоминал директор театра Николай Дупак, между ним и главным режиссером якобы состоялся такой разговор: «Какого черта мы с этим «Гамлетом» вылезли? Кто играть-то его будет?» Я отвечаю: «Как кто? – Высоцкий!» – «Ну, какой из Высоцкого Гамлет?! Вы хоть представляете, что это за роль?» – «Юрий Петрович, что мы теряем? Давайте в нашем театре объявим конкурс. Кто, на ваш взгляд, Гамлета сыграть сможет?» – «Ну, может быть, Леня Филатов, может, Валера Золотухин…» И конкурс действительно был объявлен. Любимов занимался с Филатовым, режиссер Глаголин – с Золотухиным, а я – с Высоцким. Через месяц состоялся показ. Высоцкий «вынес» всех…»
Учитывая особенности творческой натуры Юрия Петровича, достоверность версии Дупака вызывает сомнения. С конкурсом актеров Любимов бы еще согласился, но никак не с состязанием режиссерских подходов.
Так или иначе, Высоцкий уже начинал примерять на себя одежды принца Датского. Первые репетиции, по определению режиссера-постановщика, были адовы. Он рассказывал: «Хотя Володя и ныл: «Гамлета… Гамлета», но выяснилось, что реально у него не было ни концепции роли, ничего. Просто желание. Как полюбил свою Марину – и добыл, так и Гамлета должен играть, и все!.. А чего играть, и сам не знает».
Затем репетиции продолжались, но… в отсутствие самого Гамлета. Лишь спустя время Высоцкий позвонил Золотухину, попросил поговорить с шефом, сказать, что переведен в другую больницу, где обещают поправить здоровье и поставить окончательно на ноги. И еще просил у всех прощения, просит поверить ему и поблагодарить за Гамлета…
– Придет – посмотрим, – сухо прокомментировал пересказ «плача» Высоцкого Любимов. И в сердцах добавил: – Я скоро сбегу от вас, плюну и уйду, честное слово… Нас закрывают, а он устраивает загул… бросает, плюет на театр, куда-то летит… Он думает, что после всего этого я доверю ему такую работу? Наивный он человек…
25 мая 1970 года Владимир шлет Марине отчаянное письмо: «Любимов пригласил артиста «Современника» репетировать роль параллельно со мной. Естественно, меня это расстраивает, потому что вдвоем репетировать невозможно – даже для одного актера не хватает времени. Когда через некоторое время я вернусь в театр, я поговорю с «шефом», и, если он не изменит своей позиции, я откажусь от роли и, по-видимому, уйду из театра. Это очень глупо, я хотел получить эту роль вот уже год, я придумывал, как это можно играть… Конечно, я понимаю Любимова – я слишком часто обманывал его доверие, и он не хочет больше рисковать, но… именно теперь, когда я уверен, что нет больше никакого риска, для меня эта новость очень тяжела. Ничего, разберемся…»
Собравшись с духом, Золотухин вновь рискнул обратиться к шефу:
– Юрий Петрович, я удивлен слухами о Кваше.
– А вы считаете, что у нас есть Гамлет? – услышал он в ответ.
Игорь Кваша не отрицал: «Меня несколько раз приглашал к себе Юрий Петрович Любимов… Но по своей эстетике это не мой театр, хотя его спектакли мне нравятся. К тому же со многими актерами Таганки я дружил. Тот же Высоцкий часто бывал в моем доме. В самый сложный для Володи период, когда его всюду запрещали, «Современнику» удалось пробить песни Высоцкого в спектакле «Свой остров».
– Они поднимали пьесу на другой уровень, – с жаром говорила постановщик Галина Волчек, – и делали ее для меня интереснее, чем она была на самом деле. О песнях мы с ним сразу договорились. Кваша исполнял их очень хорошо. Володе нравилось. Из всех, кто пытался петь его песни, он принимал одного Игоря, потому что исполнение Кваши было совершенно не похоже на то, как он пел сам. Кваша: «Учил я их с голоса, так как музыку Володя сочинял, а записывать не умел…»
Примерно за две недели до сдачи «Своего острова» – к какому-то очередному юбилею Советской власти – ей сказали: «Все что угодно, но только не песни Высоцкого». Режиссер стояла на своем: «Будут песни только Высоцкого». Начальник управления культуры начал уговаривать: «Галина Борисовна, ну любые песни… Возьмите любого поэта, даже Северянина». (Странно, почему в глазах чиновника безобидный Игорь Северянин был опаснее Высоцкого? Может, просто инерция мышления сработала – автор пьесы Каугвер был эстонцем, а поэт-символист закончил свои дни в Прибалтике? Не берусь судить – странная штука чиновничьи вкусы и знания. – Ю. С.)