Он постепенно овладевал искусством высвобождаться, увиливать от ролей, которые были ему малоинтересны и мешали. Благополучно «спрыгнул» с Оргона в «Тартюфе», под благовидным предлогом ушел от роли отца Павла Власова в горьковской «Матери», потом бежал от еще более безнадежного текста «Что делать?» Николая Гавриловича Чернышевского. Отказался от участия в композиции по поэме Евтушенко «Под кожей статуи Свободы». Выбрал удобное объяснение: «Я в этом спектакле не участвую, естественно, поскольку это поэзия Евтушенко, и не пишу никаких песен».
Потом, дурачась, скаламбурил: «Посвящаю Евту-шутку – Евту-Женьке!»
Когда в феврале 72-го года умерла мама Влади, у осиротевшей Марины возникла мысль навсегда переехать вместе с детьми в Москву. Эта шальная идея у Высоцкого особого восторга не вызывает. В своем дневнике он записывает: «Я пока еще точного отношения к плану переезда в Москву не имею, но что-то у меня душа не лежит пока. Не знаю почему, может быть, потому, что никогда не жил так, и потому внутри у меня ни да, ни нет. Но Марина очень хочет и решила. Ну что ж, поглядим. Дети хорошие, а я привыкну, может быть…»
Потом замаячил новый прожект – приобрести дом где-нибудь под Москвой. Они начинают поиски. Вместе с художником Борисом Диодоровым попутешествовали по деревням. «Решил купить себе дом, – сообщал друзьям Высоцкий о своих планах. – Тысяч за семь… Три отдам сразу, а четыре в рассрочку. Марина подала эту идею… Дом я уже нашел, со всеми удобствами, обыкновенная деревянная дача в прекрасном состоянии, обставим ее… У меня будет возможность там работать. Марина действует на меня успокаивающе…»
Она настаивала, что ее Володя «.. был простой русский человек – легкоранимый, хрупкий, ласковый, и в то же время неистовый, непримиримый, упорный. Умел стоять на своем. Был и отходчив… Но не такой уж он был добрый, хороший, спокойный мальчик. У него внутри все кипело, он сжигал свою жизнь. Он был из крови, из нервов, и душа его болела все время. И даже то, что он пил, – это он сам. Его разрывало внутри сердце… Не надо делать из него ангела. Он и сам не хотел слыть им…».
Не хотел. И каялся, вымаливая у Марины прощения за свой жуткий прокол, когда со сна назвал ее чужим именем, а потом за тот скандал, который он учинил, когда пришлось запираться в ванной, чтобы она бутылку не отняла… Просто затмение какое-то тогда нашло. Прости, любимая.
Говоря о главных качествах характера мужа, Влади на первое место ставила щедрость. «Это дар, которым обладал Володя. Он был очень трудный человек, но очень щедрый. У него была колоссальная сила, и он всю ее отдавал…» И еще: «Он был «врун, болтун и хохотун». Я его ругала… Я очень любила его юмор. И я считаю, что в человека, который может рассмешить, очень легко влюбиться. То есть, это очень большое качество у мужчин, чтобы, целуя его, вместе могли бы смеяться…»
Поздним вечером он позвонил в Париж.
– Мариночка, ты в Прибалтике была? Как ты к Таллину относишься?
– Прекрасно. А при чем тут Таллин? Ты что, там?
– Да нет, Марин, я еще в Москве. Но утром уже лечу.
– А как же я? У меня ведь завтра вечерний рейс на Москву. Я думала, ты меня встретишь…
– Я все продумал, не волнуйся. Севка тебя встретит в аэропорту. Там заказан билет на твое имя на рейс в Таллин на послезавтра, выкупи. А там уже я тебя встречу, ладно? Не сердись, скоро увидимся. Севка все организует. Целую.
В Домодедове парижский рейс встречал сияющий Абдулов. И сразу затормошил, заговорил, сообщая последние новости, передавая приветы и так далее.
– Так, в Матвеевское тебе ехать нет смысла. Володька утром умотал, там наверняка не убрано и жрать нечего. Поехали прямо к нам. Мама ждет, стол накрыт, все в порядке. Переночуешь у нас, а завтра я тебя отвезу на самолет в Таллин. Все будет о'кей! У Володьки все в порядке, он уже звонил. Ждет.
– Сева, ты хоть объясни, что за пожар? Почему вдруг Таллин? Я ничего не знала…
– Да там целая интрига. Ты ж знаешь своего мужа-хитрюгу. Насколько я знаю, где-то месяц назад в театре побывали ребята с эстонского телевидения, решили сделать с ним часовую передачу, песни, роли и так далее. Пригласили в Эстонию.
– И что, Юрий Петрович согласился?
– А он не мог не согласиться! Володька ребятам подсказал: прежде чем заводить разговор обо мне, сделайте интервью с шефом. Он в Прибалтике любит отдыхать, у него там друзья. Они так и сделали. Сделали сюжет с Любимовым. Он расчувствовался, как всегда, завел свои истории. А когда они спросили, можно ли пригласить на съемки в Таллин вашего Владимира Высоцкого, легко махнул рукой: да пускай съездит на недельку, развеется. Вот так все и получилось…
В Таллинском аэропорту Марину встречал Владимир с огромным букетом роз на длинных стеблях. Рядом стоял какой-то высокий парень, который скромно поклонился и представился: «Мати Тальвик».
Гостей поселили в лучших апартаментах интуристовского «Таллина».
– Марин, а ведь тебе тут собираются устроить официальную встречу, – улыбался Владимир. – Я не шучу. Вот Мати уже звонили из ЦК, они каким-то образом пронюхали, что ты прилетаешь, и вот теперь маются в сомнениях, как лучше организовать прием. Ты ведь не только актриса, но и тоже как бы член французской, правда, компартии. Что делать будем?
– А ничего не будем, – Марина в такие моменты всегда собиралась и говорила твердо. – Ничего. Объясните им, пожалуйста, – обратилась она к Мати, – что я здесь как частное лицо, приехала к мужу. На свидание. Это можно?
– Конечно.
– Вот и отлично!
В самом деле, все получилось без лишней суеты и проблем. Неделя – целая беззаботная неделя! – в прелестном старом городе Таллине. Чудесная, почти летняя погода. Мати и его жена Алиса оказались хорошими гидами, знали, куда повести гостей, что показать: Вышгород, Ратушная площадь, парк Кадриорг… Каждый кабачок, ресторанчик был своеобразен и уютен – «Мюнди баар», «Кянну Куук»… А варьете «Астория»?.. Ночные прогулки по узким улочкам. Один из вечеров был посвящен сауне на окраине Таллина, в Мяннику, в окружении соснового леса. А в подвале там был оборудован тир, где можно было пострелять из старинных арбалетов…
– Ну, а делом когда займемся? – устав от отдыха, спросил Владимир.
– Завтра. Студия уже заказана. Я за вами заеду в гостиницу в двенадцать.
Когда Тальвик приехал в «Таллин», в номере Высоцкого на столе уже лежало три листа бумаги.
– Мати, я тут кое-что набросал для передачи. Посмотри. Пусть это будет называться «Маска и лицо», хорошо? Там примерно все, о чем мы говорили в Москве…
Тальвик взял листки, профессионально быстро пробежал наискосок: «Готовый сценарный план! По нему и пойдем…»
В студии было тепло, если не сказать жарко. Марину усадили в кресло сразу за камерами. Высоцкий предложил:
– Начало сделаем такое: в камере – ведущий и актер. Представь скромно: «У нас в гостях – актер Московского театра на Таганке Владимир Высоцкий…» Ну, парочку вопросов о биографии, только творческой, хорошо?..
Запись делали без перерывов, уложились в пятьдесят пять минут. Потом посмотрели на мониторе – все остались довольны…
А завтра вновь была Москва и знакомые таганские подмостки. «Гамлет» прошел как надо. Веня Смехов смотрел из зала, похвалил: «Великолепно».
Потом на юбилейной афише 400-х «Антимиров» Высоцкий ему написал:
Только Венька – нету слов! –
Четыре-Старожил Антимиров!
Хотя каламбуры это, конечно, Смехова парафия. Как он однажды выдал, увидев гигантскую люстру: «Какой светильник раз ума повис!» Гениально! Этому не научишься, это свыше…
– Зато рифмы у тебя случаются просто потрясающие, – утешала Высоцкого Белла Ахмадулина.
В их отношениях с Беллой присутствовал элемент нежного обожания. Она рассказывала: «Со мной он всегда радовался, блистал… При мне он нисколько не тушевался. Я уверена, свое место он знал и знал, что место это единственное. Но при этом он искал суверенности, независимости от театра, от всего, чему он что-то должен. Ему, конечно, более всего хотелось писать… Он был замечательным артистом, прекрасным человеком – добрым, милым, щедрым. Но полагал он себя, прежде всего, поэтом. И был абсолютно прав. А место его в литературе – оно одно, оно уникально…»
Даря Высоцкому свой сборник «Стихи», Ахмадулина написала: «Володя, как я люблю тебя! Как я счастлива, что – ты! Марина, моя нежность к тебе, мое безмерное восхищение – как объяснить? Люблю. Целую. Белла».
Он после ей ответил:
… И пели мы Белле.
Молчали мы Белле.
Уйти не хотели,
Как утром с постели…
Идите смягчиться не к водке, а к Белле!..
Вспоминая Высоцкого, Ахмадулина грустила: «…Вот на этих ступеньках он сидел, читая нам стихи и совершенно искренне горюя об их неиздании. Я очень старалась ему помочь, пробить туманное и непонятное сопротивление официальных лиц. Но что я могла… Я иногда шутила: «Володька, меня скоро выгонят из Союза писателей, иди на мое место»… А как ждал Володя своей книги при жизни, как удивительно наивно, по-детски хотелось увидеть ему свое слово напечатанным…»
Постепенно он, как строгий редактор, стал выстраивать свои выступления, как небольшие стихотворные сборники. Обязательно повторяя при этом: «Мой цензор – моя собственная совесть…»
В компании друзей-приятелей он пел что попросят или пробовал совсем новые песни, проверяя их реакцию на его стихи, волнует ли тема, удачен ли ритм, точны ли слова, сравнения, акценты. На публичных выступлениях четко определял последовательность исполнения, начиная с ударного, легко узнаваемого. «Братские могилы», например, звучали в начале чаще всего. Дальше – две-три песни серьезные. Потом постепенный переход к шуточным, а затем – вновь резкая смена тематики – в зависимости от настроения аудитории и своего собственного. И кода – тоже что-то такое, с восклицательным знаком – «Парус» или «В суету городов…».