Но даже шутки не помогали. Любимов видел: «Володя переживал… Я его утешал, как мог, говорил, что ему не нужен этот союз, что он работает в театре и, как Бродского, его за тунеядство не осудят».
Правда, отдельные «товарищи» восприняли любимовский совет «бежать из Союза» как призыв к эмиграции.
После ошеломляющей стихотворной лавины «Вертикали» люди с более-менее чутким поэтическим слухом, но по жизни наивные до удивления, принялись спрашивать в книжных магазинах сборники стихов Высоцкого. Продавцы пожимали плечами. Затем покупатели повзрослели, кое-что поняли в этой жизни и подобных вопросов больше на задавали, а занялись «самиздатом»: снимали с полузатертых пленок тексты песен и переносили их на бумагу. Толстые рукописи превращались в машинописные книжки, которые по знакомству переплетали, и они обретали подобие книги.
Автор этих строк сам тем грешил в молодости, «выпустив» первый том в 1974 году на бумаге формата А-4. Даже с обложкой с портретом Высоцкого. Позже появился двухтомник, который и был вручен Владимиру Семеновичу составителем весной 1978 года в Запорожье. С фотографиями, фрагментами редких рецензий и пр.
Высоцкий был растроган. В закулисной гримерке возле столика, за которым мы сидели, толпились Николай Тамразов, Иван Бортник и Владимир Гольдман. Высоцкий просматривал первый том. Они листали второй. Я ревниво следил за ними. Тамразов сказал:
– О, Володь, глянь, тут даже это есть, – и ткнул тощим пальцем в перепечатку давней реплики «Частным порядком».
Высоцкий оторвался от своего тома, взглянул: «Ага…»
Я вмешался: «А почему нет? Все, что было».
– Да нет, все верно, – согласился Высоцкий.
Я ему подарил, естественно, первый экземпляр (первую копию) двухтомника. А он в благодарность написал на втором: «Сушко Юрию Михайловичу с уважением к его настойчивости и терпению. В. Высоцк… Запорожье, 78».
Когда увиделись следующим днем, я спросил:
– Володя, книги просмотрели?
– Конечно. Долго сидел. Ошибки в текстах, конечно, есть…
– Записи не всегда качественные.
– Да я не в претензии… Ну, ладно, еще раз спасибо. Садись. Так о чем ты хотел спросить?..
Беседа затянулась на несколько счастливых для меня суток…
Отвечая, собирается ли он публиковать свои стихи, Высоцкий, как правило, отвечал: «Я-то собираюсь. Сколько я прособираюсь, не знаю. Сколько будут собираться те, от кого это зависит, – тем более мне неизвестно… Как будет называться – как вы понимаете, об этом пока даже разговора нет серьезного… Чем становиться просителем и обивать пороги редакций, выслушивать пожелания, как переделать строчки, лучше сидеть и писать. Вместо того, чтобы становиться неудачником, которому не удается напечататься. Зачем? Можно писать и петь вам. Это же примерно то же самое. А вы не думаете, что магнитофонные записи – это род литературы теперешней? Ведь если бы были магнитофоны при Александре Сергеевиче Пушкине, то я думаю, что некоторые его стихи были бы только на магнитофонах…»
Он верил: «Как в девятнадцатом веке была литература не только печатная, но и рукописная, так теперь есть литература магнитофонная. Новая техника и новый вид литературы». Недаром кто-то заметил, что аппарат и гений не нуждаются друг в друге. Гений создает новые структуры: Ломоносов – университет, Пушкин – «Современник», а Высоцкий – магнитофонную культуру.
Но иногда он сожалел, что некоторые свои стихи вынужден петь, делать их песней. О той же балладе «Памяти Шукшина» говорил: «Я считаю, что ее хорошо читать глазами, ее жалко петь, жалко…»
«…Братом Вовчик был Шемяке»
В один из первых парижских вечеров Марина предупредила: «Сегодня идем в «Гранд-Опера», танцует Миша Барышников, он нас пригласил».
– Мишка! Вот замечательно! Сто лет его не видел, – обрадовался Владимир. – А он же вроде в Штаты перебрался. Как он?
– По-моему, прекрасно, – сказала Марина. – Здесь на гастролях, бешеный успех, скрывается от поклонниц. Живет у Тани…
– Здорово. А как же граф?
– А при чем тут граф? Таня Мише как старшая сестра.
Танцевал Барышников превосходно. Владимир, не считая себя большим знатоком и поклонником балетного искусства, глядя на отточенность, завершенность каждого движения танцовщика, понимал, почему шеф все время ставит им в пример балетных артистов. Конечно, они являлись для Юрия Петровича идеальными исполнителями воли постановщика. Ни шага влево, ни шага вправо. Все безукоризненно строго, четко, выверено до миллиметра. А у Миши ко всему рвалась на волю душа, и он не сдерживал свой темперамент. Зрители это чувствовали, аплодировали каждому удачному прыжку и даже жесту.
Когда представление закончилось, Высоцкий с Мариной отправились за кулисы. Она в здешних лабиринтах ориентировалась, как в собственной квартире. Зря, что ли, танцевала тут еще девчонкой?..
У входа в артистическую комнату стоял суровый страж. Но Миша выглянул – и во всю ширь распахнул двери:
– Прошу!
С Мишей Барышниковым Высоцкого давным-давно познакомил Иван Дыховичный во время одного из набегов на славный город Питер. Тогда Мишка еще был солистом Кировского театра, красавец, молодой Аполлон. Карьера складывалась на удивление удачно, в 25 уже был заслуженным артистом. И кто бы мог подумать, что во время гастрольной поездки он посмеет остаться на Западе. Чиновники возмущались: мы ему только-только «Волгу» дали!..
Теперь Миша – звезда мировой величины. Правда, без «Волги».
Обнялись, расцеловались.
– Не боишься? – подмигнул Барышников Высоцкому.
– Тебя, что ли? – рассмеялся Владимир. – Это ты меня бойся!
В большой гримерной было тесновато от незнакомой публики. Хозяин тут же принялся исправлять свою заминку:
– Знакомьтесь, господа, это мой друг – знаменитый русский певец и актер Владимир Высоцкий…
– Знакомьтесь…
– А это, Володь, тоже из наших – мой тезка, художник Миша Шемякин. Из Ленинграда, между прочим.
– Из Санкт-Петербурга, – без тени улыбки поправил танцовщика молодой стройный парень в очках, затянутый во все черное. – Много о вас слышал, – сказал он, обращаясь уже к Высоцкому. – Вернее, много вас слушал.
– Тебя, – исправил Высоцкий. – Я о тебе тоже слышал, но картин, честно говоря, не видел…
– Это легко исправить. В любой момент…
– Все, потом договорите! – прервал беседу Барышников. – Поехали, нас ждет Таня.
Пока ехали к старинному особняку, в котором жила сестра Марины Таня – Одиль Версуа, Владимир спросил Шемякина:
– А почему Санкт-Петербург?
– Старая привычка. Я так всегда свои картины подписывал – «Шемякин. СПб». Когда в психушке лежал, врачам объяснял, что это аббревиатура такая – «Специальная психбольница»…
– И долго ты в психушке был?
– Долго, – вздохнул Михаил.
– Я тоже, – в ответ выдохнул Высоцкий.
У Тани гостей ждали. Ее муж – итальянский граф – отсутствовал. Но зато был великолепный стол, мерцание свечей и очень теплый, дружеский, но не светский разговор.
«Потом Володя много пел, – рассказывала жена Шемякина Ревекка. – А я ревела. Миша тоже был совершенно потрясен… На следующий день Володя с Мариной были у нас дома… В тот вечер мы пешком шли по Парижу… И говорили, говорили, говорили…»
Больше говорил Шемякин, Высоцкий слушал, лишь изредка что-то уточнял. Их детские биографии были схожи. Они оба были сыновьями фронтовиков, профессиональных военных, служивших после войны в Германии в оккупационных войсках…
У них были примерно одинаковые творческие судьбы. Правда, до неприкрытого «выдавливания» из Союза у Высоцкого дело не дошло. Но живые примеры были перед глазами… Шемякин был интересен ему как эмигрант с трехлетним опытом, сумевшим не просто выжить, но и добиться успеха и признания на чужой земле. Хотя художнику, конечно, сделать это проще, его язык общения с публикой интернационален. Может, на эсперанто начать стихи писать? Тогда его еще хотя бы один человек поймет – создатель языка…
В общей череде парижских впечатлений лишь короткая встреча с Барышниковым да знакомство с Мишей Шемякиным и его картинами были светлыми пятнами, а так… После второй поездки во Францию, замечали московские друзья, Высоцкий вернулся иным. В обыденности растаяло очарование прежде манящего города. После «Парижска» он показался Вениамину Смехову каким-то расстроенным, чересчур язвительным и обманутым.
«…Ему остается пройти не больше четверти пути!»
«С меня при цифре «37» в момент слетает хмель…»
К фатальным датам и цифрам Владимир Семенович относился с настороженным вниманием. И в тридцать три, и в тридцать семь он чувствовал, «как холодом подуло.
Во второй половине января он вновь отправился во Францию. Золотухину объяснил: «Для того, чтобы сидеть и работать… Сказал… что страдает безвременьем… Ничего не успеваю. Пять месяцев ничего не писал…»
Когда перед поездкой разговаривал с Парижем, спросил:
– Марин, у тебя ведь Чехов в оригинале весь?
– Ну, конечно. А что тебя интересует?
– «Вишневый сад». Хочу перечитать, у нас тут вроде кое-что намечается. Приеду, расскажу подробнее.
В начале 1975-го на Таганке не просто намечалось, но уже происходило нечто неординарное. Впервые к режиссерскому «пульту», который, казалось, намертво был прикован к Любимову, был допущен человек со стороны – Анатолий Васильевич Эфрос. Личность в театральном мире зрителями любимая и уважаемая, а начальством – с огромным трудом переносимая.
Любимов впервые надолго и по доброй воле покидал театр – уезжал ставить в «Ла Скала» оперу своего друга Луиджи Ноно, и не без оснований подозревал грядущий «разгул демократии» в труппе, связанный с его отсутствием. Вынужденно предложил Эфросу попробовать поработать с его актерами, поставить что-нибудь. Анатолий Васильевич выбрал «Вишневый сад». Определил исполнителей. Лопахина должны были готовить Высоцкий и Виталий Шаповалов.
Перед отъездом Любимов объявил о будущем спектакле по булгаковскому «Мастеру». Владимиру на пару с Золотухиным достался поэт Бездомный. Особого энтузиазма подобное решение шефа у Высоцкого не вызвало. Он рассчитывал, по крайней мере, на Воланда. Ну, ладно, потом, все потом.