«Да. Впрочем, нет. Я пришел застолбить Жеглова». – «В каком смысле «застолбить»?» Он говорит: «В буквальном смысле. Вы же не делаете вид, что не знаете, что ваш роман – готовый сценарий большого многосерийного фильма, и Жеглова в этом фильме хотел бы играть я…»
Братья-соавторы – люди хитрые, начали ехидничать, поддевать, дескать, есть и другие замечательные артисты. Тот же Шакуров, например, или Николай Губенко, они сыграют не хуже, а может, и получше. Высоцкий слушал, что-то прикидывал и наконец сказал: «А вам-то лучше и не надо, вам надо, как я его сыграю! Вам нужен мой Жеглов». И оказался прав.
Братья заключили договор и засели за сценарий, оставив за собой право выбора режиссера-постановщика, хотя подобное и не поощрялось. Первоначальной кандидатурой был Алексей Баталов. Он хотел не только ставить картину, но и играть главную роль. Потом было еще несколько кандидатур. Но и они не внушали доверия. На очередном званом обеде в ЦДЛ Высоцкий задал братьям вопрос в лоб: «Ребята, что у вас с режиссером?»
– Пока ничего.
– Тогда я хочу вам предложить замечательного парня, настоящего мужчину, рыцаря, так сказать, очень квалифицированного режиссера кинематографа Говорухина. Знаете такого?
Они честно признались:
– Нет, не знаем.
– Ну вот, он снимал фильмы «Вертикаль», «Робинзон Крузо», то-се… Короче, это прекрасный парень, я у него снимался… Не хотите ли вы с ним познакомиться?.. Он просто мечтает снять эту картину. Роман ваш знает наизусть, я могу поспорить: откройте на любой странице, он будет шпарить эту страницу просто на память…
Высоцкий представил им Говорухина. Он сценаристам понравился: человек скромный, сдержанный, строгий, к тому же твердо пообещавший: «Я вам клянусь, что ни одной фразы, ни одной строчки, ни одного слова в сценарии без вашего согласия я не изменю. Я клянусь публично, в присутствии Володи…»
Словом, уладив все формальности, Вайнеры вместе со Станиславом Говорухиным удалились в Переделкино работать над режиссерским сценарием пятисерийного телевизионного фильма. Впрочем, полного уединения не получалось. Время от времени в писательском поселке объявлялся Высоцкий, интересовался, как идут дела, подбрасывал кое-какие идейки, вспоминая некоторые характерные детали послевоенной Москвы…
Он работал параллельно с ними, показывал наброски будущих песен для картины, предлагал некоторые уже готовые. Например, «За тех, кто в МУРе», «Песню о конце войны», «Балладу о детстве». Позже Говорухин говорил: «Хотя песни мне и нравились, я был категорически против. Я считал, что это разрушит образ, и это уже будет не капитан Жеглов, а Высоцкий в роли капитана Жеглова. Он обижался, мы ссорились». У братьев Вайнеров была иная версия: «По сценарию, Высоцкий в каждой серии должен был петь свою песню за Жеглова. Он написал заготовки всех пяти песен, но, когда шли съемки, вдруг сказал: «Ребята, а ведь это неправильно, если я буду выступать как автор-исполнитель. Мы тратим большие усилия, чтобы к десятой минуте первой серии зритель забыл, что я Высоцкий. Я – Жеглов. А когда я запою свою песню, все труды пойдут прахом…»
Так или иначе, но Высоцкий в фильме не пел, если не считать крохотного эпизода, когда капитан Жеглов неожиданно усаживается за фортепиано и начинает напевать Вертинского:
Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?
Куда исчез Ваш китайчонок Ли?..
Как водится, к фильму на «милицейскую тему» полагался консультант. Тогдашний министр МВД Щелоков назначил таковым своего заместителя Константина Никитина, который помогал так, что почти не вмешивался в творческий процесс создания телесериала. В помощь «Жеглову» он определил генерал-майора милиции Владимира Илларионова:
– К тебе обратится актер Высоцкий. Дай ему что-нибудь из собрания «тюремной лирики», потолкуй с ним о быте и нравах послевоенного блатного мира.
«Через несколько дней, – рассказывал Илларионов, – ко мне в кабинет несколько смущенно вошел невысокого роста худой человек с запоминающимся лицом. Назвался. Я молча передал ему несколько заранее подготовленных альбомов. Поблагодарив, Высоцкий ушел.
С каждым новым приходом он задерживался все дольше, наши беседы становились все продолжительнее. Много говорили о сыщиках времен капитана Жеглова. Мне в начале 1950-х доводилось видеть их в деле… Высоцкого интересовало все: внешность сыщика, одежда, привычки, любимые жесты и слова, обращение с задержанными».
Утверждение Владимира Высоцкого прошло сравнительно легко. Устроили формальный отбор в ДК имени Горбунова. Всех кандидатов приглашали из начинающих актеров, заведомо неконкурентоспособных. Им легче потом отказывать. Во время обсуждения на худсовете Никитин поддержал пробу Высоцкого и заявил: «Пусть будет он. А если что, то это же не телепередача в прямом эфире, а фильм! Здесь можно все отснятые материалы заранее проверить, и исправить».
А вот с партнерами были проблемы. На роль Шарапова режиссер предложил Николая Губенко. Но против его кандидатуры решительно возразил Высоцкий: «Мы с Колей мажем одной краской». И предложил Ивана Бортника. Дело дошло до проб, но потом застопорилось. Говорухин заупрямился: «Я предлагаю Владимира Конкина».
– Кто такой?
– Играл Павку Корчагина. Он замечательный! Это то, что для Шарапова надо. Вы не видели его глаза, его лицо – чистое, благородное.
Сделали кинопробы. Когда их показали на центральном телевидении, ни одного голоса за Конкина не было подано, и режиссеру официально порекомендовали искать другого исполнителя. Через десять дней Говорухин сообщил, что нашел десять актеров на роль Шарапова. «Увидели мы этих «Шараповых», – рассказывали Вайнеры, – упали на пол и зарыдали, и захохотали… Он пригнал нам еще десять Конкиных, только похуже и пожиже… Мы поняли, что в какой-то его режиссерской извилине образ Конкина засел у него навсегда…»
Плюс ко всему тем, «кто был особо боек», ерепенился и возражал против Конкина, прямо сказали: «Вопрос решен. Скажите спасибо, что мы вам Высоцкого утвердили…» Только когда уже было снято более половины картины, Говорухин вспомнил о Леониде Филатове – «это был бы тот Шарапов, какого я хотел с самого начала».
С легкой руки Высоцкого Фоксом стал Александр Белявский. Хотя худсовет уже утвердил на эту роль Бориса Химичева, но режиссер был им недоволен, считая, что внешность актера не той эпохи. Высоцкий подсказал: «Зовите Сашку Белявского – он сделает…» Владимир же подсказал ему ключ к пониманию образа бандита, нашел нужные слова: «Саш, ты не ершись. Просто играй человека, который себя уважает». Отсюда и появилась эта «кровяночка», независимый взгляд. Аналогичная ситуация была с Виктором Павловым, который сыграл Левченко.
Но особый случай – Всеволод Абдулов. Осенью 1977 года он попал в страшную автокатастрофу, и потом три недели находился в коме. «Вначале врачи вообще ко мне не подходили – знали, что случай смертельный и шансов нет, – вспоминал Абдулов. – Но я… не хотел умирать! Я ничего не соображал, но пытался им объяснить, что все-таки жить буду!»
Высоцкий подошел к режиссеру и сказал, что надо дать Севе шанс сняться, чтобы был стимул справиться с болезнью. Только так можно было привести его в себя. «И когда весной, – продолжал Абдулов, – я лежал в очередной больнице после тяжелой операции, пришел Володя со Славой Говорухиным. Они принесли мне 5 томов сценария… Поставили на листочке список ролей – на выбор. Я выбрал Соловьева. Страшные были съемки. Я не мог текст запомнить. Не мог запомнить, что Володю зовут Глеб. Но для меня решался вопрос: либо я буду продолжать жить и работать, либо – все…»
Тогда в Запорожье, в конце апреля 1978-го, за две недели до начала съемок в Одессе, будущий капитан Жеглов, но тогда еще Высоцкий, совсем неожиданно для меня сменил тему беседы и сам заговорил о том, что его по-настоящему, как он выразился, скребет за душу:
– Вот если бы мне позволили, я бы больше всего хотел сам сделать кино. От начала до конца: написать сценарий, поставить его, сыграть в нем роль, исполнить свои песни. Но и м же диплом нужен!..
Он на мгновение отвлекся: «Вот Толя Васильев, наш актер, окончил режиссерские курсы, все, казалось бы, снимай. Так нет, стоп. К кому я только не обращался – и к друзьям, и к знакомым, и к незнакомым, чтобы ему все же дали возможность снять фильм…»
– А о чем бы был фильм Высоцкого?
– Да есть у меня кой-какие заготовки, планы, наброски… Что-нибудь из времен гражданской войны, может быть… Вот, если выйдет – хорошо, если нет – тогда, значит, не получилось…
Он не хотел больше углубляться в эту тему, и, может быть, даже ругал себя, что проговорился о чем-то сокровенном, еще хрупком, неокрепшем, к чему и прикасаться-то было опасно. А, возможно, просто не хотел спугнуть возможную удачу.
В тот вечер он очень спешил: во время своего выступления в запорожском Дворце спорта «Юность» резко прерывал аплодисменты, оставлял без ответа записки. Просто добросовестно отрабатывал обещанную программу. На ходу объяснил: накануне звонил в Париж Марине – 1 мая она будет в Москве. Надо успеть. Суетились администраторы, бледнели и потели, подыскивая наиболее удобный вариант маршрута Запорожье – Москва. «Володя, есть! – в комнате появился взлохмаченный Гольдман. – Сразу после концерта на поезд до Харькова, оттуда есть ночной рейс на Москву. Успеваем!»
Сразу после выступления Высоцкий выскочил за кулисы, набросил курточку, схватил куртку, дорожную сумку и кубарем покатился по лестнице. «Пока! Еще увидимся!..»
В Одессе половину своего съемочного времени, по мнению сценаристов, Высоцкий тратил на то, чтобы руководить актерами. И делал это замечательно, потому что делал это уверенно, твердо, требовательно, как настоящий лидер. Не забывая при этом щедро «расплачиваться» с людьми. Мог спеть, отвлечь, развеселить, поднять настроение и внушить желание работать.
«Он всех умел очень точно расставить, – наблюдал со стороны Аркадий Вайнер. – Умел исключительно строго им приказать на съемочной площадке, хотя и не имел никакого права на это. Был таким же актером. А все перечисленное – компетенция режиссера-постановщика. Но он умел приказывать так, будто он даже не режиссер, а директор студии. Умел попросить. И все это делалось настолько обаятельно и легко, и приятно, и мягко, что все это охотно делали».