Может, они были правы?.. Он играл, как жил. Сдерживая яростный темперамент, не позволяя грубому нажиму разрушить музыку и поэзию образа. Любовь к женщинам у Дон Туана Высоцкого была любовью к жизни, единственно возможный для него способ жить.
Михаил Швейцер не ошибся в выборе героинь. Но прежде всего он попал в точку, определив героя.
На съемках был случайный рабочий момент: спрятавшись за статую Командора, режиссер, произнося реплику, протягивал руку Дон Туану, а тот в ответ протягивал навстречу свою. Высоцкий хотел услышать громкий зов, ощутить пожатье каменной десницы – не мог встретить жестом неподвижность статуи, нуждался в помощи партнера. Швейцер подыграл Высоцкому, чтоб в нем не угасали гибнущие чувства. И было то дружеское рукопожатие…
Вечером третьего июля 1980 года по Центральному телевидению впервые демонстрировалась третья серия пушкинских «Маленьких трагедий» – «Каменный гость». А Высоцкий как раз пел зрителям лыткаринского ДК «Мир», рассказывал о театре, о работе в кино.
Вспомнил о сегодняшней премьере фильма Швейцера, сказал: «Вы-то ее успеете посмотреть, а я-то уже нет».
Братья-«пысьменники», почитав «Метрополь», ощетинились. Женя Попов позвонил, посоветовал посмотреть в последнем номере «Литературки» статью Феликса Кузнецова «О чем шум?».
– Кто таков?
– Володя, нельзя обижать начальников. Они ведь люди тонкой душевной организации. Феликс Феодосьевич – самый главный московский писатель, первый секретарь Союза, а ты – «кто таков?»
– О, значит, прав был Любимов, когда говорил, что бежать нужно из такого Союза.
– А мне уже бежать не надо, – сказал Попов, – исключили. Вернее, не приняли… В общем, почитай, там и тебе пару комплиментов отвалили.
Почитаем. «… Натуралистический взгляд на жизнь как на нечто низкое, отвратительное, беспощадно уродующее человеческую душу, взгляд через замочную скважину или отверстие ватерклозета сегодня, как известно, не нов. Он широко прокламируется в современной западной литературе. При таком взгляде жизнь в литературе предстает соответствующей избранному углу зрения, облюбованной точке наблюдения. Именно такой, предельно жесткой, примитивизированной, почти животной, лишенной всякой одухотворенности, каких бы то ни было нравственных начал и предстает жизнь со страниц альманаха, – возьмем ли мы стилизованные под «блатной» фольклор песни В. Высоцкого или стихотворные упражнения Г. Сапгира, пошлые сочинения Е. Рейна или безграмотные вирши Ю. Алешковского…»
Да черт с ним, с этим «железным Феликсом», все равно не поймет, что главным для Высоцкого было показать, что он есть на самом деле и что есть такой литературный жанр.
«Я бегу, бегу, бегу, бегу, скользя…»
Кто-то ему рассказывал, что старый украинский философ Григорий Сковорода сам себе придумал эпитафию – «Мир ловил меня, а я убежал». Даже если он больше ничего не написал, его можно было бы считать великим мудрецом.
С минских гастролей Владимир сбежал, с Каспия тоже. Потом бросок в Москву. Что завтра?
…Если был бы жив Ниязи…
Ну а так – какие связи? –
Связи есть Европ и Азии…
Тьфу ты, что за чушь в голову лезет? Ладно, пригодится…
В турне по Средней Азии они отправились большой компанией. Янклович – страж финансовых интересов, Гольдман – завхоз. Сева Абдулов – просто так, за компанию, ну и заработать чуток, изредка декламируя одно-два стихотворения из «Павших и живых». «Я Володе не нужен был совершенно по его работе», – не отрицал Абдулов.
Взяли с собой и Анатолия Федотова, врача-реаниматолога, оформив как артиста «Узбекконцерта». К его медицинским услугам Высоцкий уже успел привыкнуть. Парень был безотказный, не раз выручал в критических ситуациях, хоть среди ночи поднимай. Оксане Владимир сказал, что они поедут сначала одни, а она потом присоединится – в Бухаре или Навои. Позвоню, договоримся, хорошо? Хорошо.
В двадцатых числах июля Оксана оказалась в Бухаре. Позвонил Валерий Янклович и сказал, что Володя неважно себя чувствует и ей нужно привезти лекарства. Она взяла промедол и вылетела… Чувствовала себя героиней-воительницей: «Если бы не привезла, он бы умер… Когда Володя пришел в сознание, первое, что он сказал, было: «Я люблю тебя». Я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире! Это было для меня очень важно. Володя никогда не бросался такими словами и говорил далеко не каждой женщине, которая была в его жизни…»
Много путаницы в рассказах спутников Высоцкого о том, что действительно произошло в бухарской гостинице. Кто говорил о смертельной жаре, кто о том, что Владимир с утра приложился к зелью, потом пошел на рынок и съел там какую-то дрянь, вроде вчерашнего плова. Еле доплелся до гостиницы, начал бледнеть, зеленеть. Влетевший в номер Гольдман с порога понял: беда! Притащил доктора. Высоцкий якобы успел проговорить:
– Толя, спаси меня… Спасешь – буду считать тебя лучшим врачом в мире.
И упал. Глюкоза не помогала. Дыхание останавливалось, сердце тоже. Федотов сделал инъекцию кофеина прямо в сердечную мышцу.
«Я ему дышала, – рассказывала Ксюша, – а Толя Федотов делал массаж сердца. Володя, когда очнулся, сказал: «Я вас видел и чувствовал… Но как в кино. Ты дышишь, Толя массирует…» А через полчаса – Володя все, как ни в чем не бывало. Подошли Гольдман, Валера, Сева, говорят: «Да… Наверное, все три концерта ты, Володя, не отработаешь… Один придется отменять». Тут я устроила скандал: «Какие концерты?! Вы что, с ума сошли?! Он же умирал… Никаких концертов!» А Володя как-то так: «Да, наверное, надо…» Я чувствовала, что он на моей стороне, но отказать им не мог…»
Валерий Янклович мило изображал восхищение: «Восстанавливаемость – просто потрясающая! После остановки сердца отправили его через Ташкент в Москву с Абдуловым. Сами прилетели через день. Володя – подтянутый, спортивный – встречал в аэропорту».
А потом, перед очередным выступлением, но уже в Москве, Владимир рассказывал ведущему концерт Николаю Тамразову:
– Тамразочка, я т а м побывал…
– Ну и как там?
– Хреново. Темно…
Я когда-то умру – мы когда-то всегда умираем, –
Как бы так угадать, чтоб не сам – чтобы в спину ножом, –
Убиенных щадят, отпевают и балуют раем.
Не скажу про живых, а покойников мы бережем…
– Эдуард Володарский должен жить на улице Володарского! – торжественно объявил Высоцкий, приколачивая табличку «Ул. Володарского» к фасаду дачи.
Именинник скромно ухмылялся в усы: ну, удружили!
– Володь, небось на Таганке умыкнули?
– На ей! – гордо ответил инициатор «переименования» дачной улочки в писательском поселке Красная Пахра. – Но тихо, под покровом ночи…
– За стол! – пригласил хозяин дачи своих шальных гостей. – Уже вскипело!
…Кое-кто – из тех, кому было дозволено – нередко пеняли Высоцкому: «Ну что ты с этим Эдиком Володарским водишься? Подумаешь, сценарист великий! Он для тебя хотя бы один фильм сделал?! Сам по три-четыре картины в год клепает, пьесы по всей стране… Да он такие бабки заколачивает, что тебе и не снилось! Тебе, чтоб столько наколотить, десятки концертов надо отбарабанить!..»
Во-первых, Эдик парень хороший, стоящий, возражал Высоцкий. Во-вторых, в свои фильмы он меня много раз приглашал…
– Ну и где ты там?
– Так он же не режиссер, а сценарист! Посоветовать может, но решает не он. А ситуации разные бывают. Леша Герман в своих «Проверке на дорогах» просто испугался меня снимать, все-таки его первый фильм был… «Пугачев», сами знаете, против Евгения Матвеева не попрешь… Со «Второй попыткой Виктора Крохина» даже первая попытка неудачной была. Я им сам песню не дал… Так что не надо его понапрасну ругать. И, вообще, я у него на участке дом себе строю!..
С тех пор как Владимир с Мариной окончательно решили жить на две страны, на две столицы, Влади мечтала о подмосковном доме. Она привыкла к своему имению Мезон-Лаффит в парижском пригороде и убедила мужа, что жизнь в клоаке мегаполиса сплошное мучение. Домовладелец Володарский, бывший свидетелем этих бесконечных разговоров, считал, что Марине просто надоело жить в Москве, в квартире, куда вечно приползают пьяные Володины друзья.
Сам-то он уже успел вкусить прелести загородного жития, купив у вдовы поэта Семена Кирсанова солидный участок в писательском поселке. Поставил дом, который с некоторых пор украсила табличка «Ул. Володарского». Однажды, будучи в прекрасном расположении духа, предложил Высоцкому: на участке от прежних хозяев осталась времянка, приведи ее в порядок, оборудуй – и живи там сколько угодно, в свое удовольствие. Владимир не поленился, все осмотрел и загорелся: времянку снести, а из бруса, который он непременно добудет, построить дом. Не возражаешь? – Ради Бога, строй.
Только к марту 1980 года «стройка века» почти завершилась. Хотя именитые соседи – Юлиан Семенов, Эльдар Рязанов, Андрей Дементьев, Григорий Бакланов и другие – на Эдуарда Яковлевича постоянно «наезжали»: чего это, мол, там у тебя Высоцкий дом строит? Володарский открещивался: это не дом вовсе, а так, служебное помещение для личного архива и библиотеки. Только напрасно писатели переживали насчет своего беспокойного соседа. Здесь Владимир появлялся редко. Приезжая, обычно ночевал в доме Володарского…
К великому сожалению, история с домом Высоцкого в Красной Пахре имела печальное продолжение, став предметом тяжбы между наследниками умершего поэта, его вдовой и Володарским. Но это будет уже потом, после смерти поэта, когда осмелели и «съехались вампиры»…
Он ощущал себя островитянином. Такая красота, рядом никого. И некуда спешить. Вдох глубокий – нет, надо. Все нормально. Сейчас покурим, «Винстон» рядом, зажигалочка на месте… Надо же, никто не спер, даже странно. Обычно наутро днем с огнем огня не сыщешь. Обязательно с собой кто-нибудь прихватит. Сейчас чайку сварганим… Странен ты, островитянин, говоришь во множественном числе. Покурим, сварганим…