– Что же вы делаете, вы что, один, и никого нет?
Я говорю:
– Да, Володь, ничего страшного.
– Как? Что вы!
Сказал: «Подождите». И уехал. Привез мне какое-то лекарство. Оказывается, он ездил в американское посольство! Там милиция – а он с ходу на своем «мерседесе» въехал. Те: «А-а-а!» – а уже все – проскочил! Пошел там к какому-то советнику знакомому своему. И сказал, что очень плохо с Любимовым, дайте самый лучший антибиотик, у него сильнейшая температура. И они дали какой-то антибиотик. Ион мне его привез…»
А насчет Сибири он, действительно не шутил. Идея Марины – забраться куда-нибудь подальше, ото всех отгородиться, надышаться чистым воздухом, уснуть, проснуться – и почувствовать хоть какие-то желания, кроме одного, – казалась ему разумной, должна была обязательно принести результат! То и дело созванивался с Тумановым, о чем-то долго уговаривался. Играл с самим собой. Подошел к полке с книжками, посмотрел вскользь. Юрий Карякин «Самообман Раскольникова». Вытащил, полистал, но читать не стал, положил на пол, рядом с постелью. Потом…
В театре «Гамлет». Алла Демидова – Гертруда была одной из немногих, перед кем Высоцкий рискнул «приподнять занавес за краешек» его страшной тайны: «Он мне как-то сказал: «Алла, я нашел лекарство, которое полностью перекрывает действие алкоголя»… Я встретила его перед спектаклем вдрызг пьяного. «Володя, – говорю, – как же ты будешь играть». А он мне в ответ: «Как всегда». И на сцену совершенно трезвым вышел… Я просто физически почувствовала, что из него бьет энергия. У меня поползли мурашки по телу. Я зашла за его спину – ничего нет. Опять перед ним – чувствую поток.
У человека семь чакр, и они расположены по линии позвоночника. Актеры пользуются в основном нижней – сексуальной. Иногда так темпераментно играют, что даже попы сжимаются. И действует!.. Высоцкий играл анахатой – грудной чакрой. Она бьет энергией, как луч карманного фонаря. Поэтому сбоку ее не чувствуешь, и зрители, сидящие в зале по краям, ничего не воспринимали, а у тех, что в центре, мурашки по коже… Он меня предостерегал не прикасаться к наркотикам, так как знал, чем все заканчивается. Потом нас спрашивали, почему его не остановили. Но это все равно, что хватать голыми руками взлетающий самолет…».
Как-то, сидя у Володарского в Красной Пахре, Высоцкий обмолвился: «Не дай Бог подохнуть. Ксюха одна останется, я же ей и отец, и любовник, и опекун…» Его преследовала очередная идея-фикс – обвенчаться с Оксаной. А ей нравилось играть в кошки-мышки. Когда Высоцкий время от времени говорил: «Я хочу, чтобы ты была моей женой», Оксана кокетничала: «Ты – двоеженец, мы не можем с тобой венчаться».
Он ходил в церковь, и в не в одну, но везде ему говорили: «Пожалуйста, ради бога, только сначала приносите документы, что вы не женаты. Тогда мы вас обвенчаем».
Неужели в памяти Высоцкого настолько прочно застряла та сцена венчания, которую они когда-то, давным-давно, разыгрывали с Ией Саввиной в фильме «Служили два товарища»? Там все тоже было на грани жизни и смерти. Вспомните лихорадочный диалог в церкви.
– Что вам угодно?
– Нам угодно обвенчаться!..
– Как вы сказали?
– Обвенчаться. И давайте, батюшка, поскорее… Делайте, что вам говорят, батюшка, а то ведь вас я пристрелю. В Божьем храме… Мы тут торгуемся, а там от пристани последний пароход отчаливает! Я должен поспеть, ясно вам?!.
И Владимир Семенович решил повторить киноэпизод в реальной жизни?.. А может, биография поручика Брусенцова была и его, некогда прожитой жизнью?..
По девичьему же разумению Оксаны Афанасьевой, Володе просто хотелось иметь нормальную семью:
«Ему нравилось, когда в доме уютно, когда есть еда, когда я что-то готовила».
«Ну, давай кого-нибудь родим», – говорил он. «Ну, Володя, что это родится? Если родится, то одно ухо, и то глухое». Я так неудачно пошутила, что Володя даже офигел: «Ну и юмор у тебя!» Но ребенка я никогда бы не стала от него рожать, потому что не была уверена, что от наркомана родится здоровый ребенок…»
В один из дней Владимир заторопился:
– Все, Ксюш, поехали!
– Куда?
– Поехали-поехали, все узнаешь. К Норочке поедем.
– Какой еще Норочке?
– Увидишь!
Увидеть Норочку, «брильянт всея Руси» Элеонору Костинецкую, мечтали многие, а уж познакомиться, заслужить расположение ее, фактической хозяйки новоарбатского магазина «Самоцветы», – было тогда из области фантастики.
«Накануне он позвонил: «Элеонора Васильевна, я могу завтра прийти?», – рассказывала Костинецкая. – Интересно, что он решил явиться в субботу, когда директор и его зам были выходными… Из этого я заключила, что он хотел как можно меньше привлечь внимания к своему визиту.
Пришел Высоцкий в сопровождении молоденькой девочки лет 18–19. Помню, она была одета в розовый костюм. И, глядя на нее, я тогда почувствовала жгучую ревность! Не женскую, нет. Просто для меня Высоцкий был этаким драгоценным камнем, к которому не надо было прикасаться. Выглядел он не очень… Я еще его спросила: «Володя, у вас, наверное, был вчера веселый вечер. Не желаете ли рюмочку коньячку?» Но его спутница твердо сказала, что если он выпьет, она с ним никуда не поедет. Тогда я принесла бутылку минералки, которую Высоцкий и выпил. После чего сказал: «Мне нужно купить обручальные кольца для одного приятеля и его невесты». Я поинтересовалась размерами. «Точно не знаю, – сказал Владимир Семенович. – Но примерно как на меня и вот на нее…»
Я промолчала, лишь многозначительно посмотрела на него и позвонила в секцию, попросив принести лотки с обручальными кольцами. По моему совету, он выбрал обычные тоненькие колечки, без всяких наворотов. После чего пригласил меня на концерт: «Я вам позже сообщу, где он состоится, – сказал Володя. – Но обещаю, что это будет лучшее выступление в моей жизни!»
Через две недели с небольшим Костинецкая вновь видела эту девушку. Уже на похоронах Высоцкого: «Она сидела в партере, а вокруг нее было как бы выжженное пространство – никто поблизости не сидел… Уже много позже, когда я вернулась из тюрьмы, мой сын показал мне в журнале интервью с женой Леонида Ярмольника Оксаной, которая рассказывала, что Высоцкий предлагал ей выйти за него замуж. Вот тогда-то все и встало на свои места – я поняла, кто была та девочка в розовом…»
12 июля – «Преступление и наказание».
13-го – «Гамлет». Перед спектаклем Смехов вручил Владимиру свежий номер журнала «Аврора» с подборкой его заметок «Мои товарищи – артисты» о Демидовой, Табакове, Визборе и в том числе о нем. «Высоцкий прочитал, а потом я узнал от Валеры Плотникова, какой странной похвалой он отметил публикацию: «Приятно о себе почитать… не на латинском шрифте», – с обидой рассказывал автор.
14-го – концерт в НИИ эпидемиологии и микробиологии…
Это – не записи из его рабочего дневника. Высоцкий его не вел. Было кому заполнять «рабочие табели В.С. Высоцкого». И в театре, и вне.
В институте у медиков распелся. После «Канатчиковой дачи» неожиданно для себя объявил: «Вот еще песня «Грусть моя, тоска моя». Вариации на цыганские темы»:
Шел я, брел я, наступал то с пятки, то с носка.
Чувствую, дышу и хорошею!..
Вдруг тоска змеиная, зеленая тоска,
Изловчась, мне прыгнула на шею.
……………………
Одари судьба, или за деньги отоварь, –
Буду дань платить тебе до гроба!
Грусть моя, тоска моя, чахоточная тварь, –
До чего ж живучая хвороба!..
Потом вымучил из себя еще несколько песен. И – все-все-все, поехали! Не могу больше.
Те же слова за кулисами он повторяет на своем последнем «Гамлете» 18 июля: «Ой, плохо! Ой, не могу! Я так устал… Не могу больше, не могу!» Глаз было не поднять. Духота! Толстый свитер хоть выжимай. А тут еще «Гертруда» решила повыпендриваться:
– А слабо, ребята, сыграть еще раз?
Еле сдержался, чтоб не нахамить, только посмотрел на нее тяжело:
– «Слабо», говоришь… А ну как – не слабо!
– Нет уж, Володечка, – спохватилась королева, – успеем сыграть в следующий раз – 27-го…
После спектакля отправился на Малую Грузинскую, но к себе сразу не пошел. Поднялся вместе с Янкловичем, Шехтманом и Абдуловым к Нисанову. Почему-то все были уверены, что приедет кто-нибудь из театра, ведь видели, в каком состоянии был Гамлет… Никто не приехал.
На следующий день Высоцкий сидел перед телевизором. Транслировалось открытие московской Олимпиады. Диктор вещал:
– Слушай, планета, голос олимпийской Москвы. Призывно звучат фанфары. Бурными аплодисментами встречает стадион сообщение о том, что на торжественное открытие Игр XXII Олимпиады прибыл Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Леонид Ильич Брежнев…
– Уважаемый господин президент Международного олимпийского комитета! Спортсмены мира! Уважаемые гости! Товарищи! Я объявляю Олимпийские игры 1980 года, знаменующие XXII Олимпиаду современной эры, открытыми!..
На следующий день вечером раздался дверной звонок. Кто-то открыл, неразборчиво звучат голоса. Проходной двор какой-то.
– Валера, кто там?
– Да вот, Станислав Сергеевич пожаловали…
Ишь ты! Владимир вышел встретить гостя: «Привет, давно не виделись. Проходи…». Действительно, с Говорухиным, они с полгода не виделись и даже не разговаривали, с той самой чертовой «Кинопанорамы». «До сих пор обижаешься, Слава?» – «Да нет, что ты… Рассказывай о себе». – «Да чего там рассказывать, все в порядке… Пошли посидим к Нисанову, выпьем. Покалякаем о делах наших скорбных».
Станислав Сергеевич, помимо всего прочего, интересовался: «Будешь снимать?» – «Нет, я уже передумал…»
«Мы… помирились, – рассказывал Говорухин, – собрались с ребятами. Я ушел раньше и, уходя, уже взявшись за ручку двери, боковым зрением увидел Володю с бокалом в руках, который читал:
Подымем бокалы, содвинем их разом!