Шойбле: Послушайте, нам недостаточно этих разрешений. Важно, чтобы наши лидеры переговорили между собой.
Я понял, к чему он клонит: мы оба рисковали своими головами – если что, именно нас обвинят в том, что мы затронули этот важнейший вопрос.
Варуфакис: Понятно. Как нам это организовать? Вы же, кстати, успели получить разрешение от канцлера?
Шойбле: Я поговорю с ней завтра утром. Но мало того, что она согласится. Они с Ципрасом должны обсудить этот вопрос первыми. Почему бы вашему премьер-министру не упомянуть о такой возможности в одном из своих многочисленных выступлений?
Варуфакис: [улыбается] Ну что вы, Вольфганг! Неужели вы ждете от него такой ошибки? Едва он упомянет об этом, «Файненшл таймс» или «Шпигель» мгновенно сообщат, что греческое правительство приступает к «Грекситу»! У меня есть идея получше: почему бы канцлеру не озвучить эту идею Ципрасу?
Шойбле: [улыбается] Не пойдет. Тогда уже вы скажете, что канцлер выгоняет Грецию из еврозоны.
Варуфакис: Похоже на патовую ситуацию, верно, Вольфганг?
Шойбле скривился, задумался на несколько секунд, а затем поделился со мной новой идеей:
– Почему бы Ципрасу, когда они станут общаться, не спросить агрессивно: «С какой стати этот ваш Шойбле подговаривает Варуфакиса к тайм-ауту?» Если это прозвучит как обвинение, никто не сможет упрекнуть Ципраса или вас в том, что вы одобрили мое предложение. Зато у канцлера будет возможность заявить: «А что, неплохая идея, давайте ее обсудим». Если поступить так, тогда мы с вами сможем обсудить размеры «всемерной помощи».
Я согласился и по возвращении в Афины подробно изложил Алексису. Немало озадаченный, тот, тем не менее, задал Меркель агрессивный вопрос, придуманный Вольфгангом Шойбле.
Евро в огне, сердце на дне
Почти месяц спустя, 8 июня 2015 года, я очутился в Берлине. В сопровождении Джейми Гэлбрейта я в последний раз навестил Вольфганга в его кабинете. Шойбле принял меня приветливо, но не смог устоять перед искушением отпустить колючую шутку. Едва мы сели, он показал мне горку монет евро из молочного шоколада.
– Подарок немецких школьников. Я им сразу сказал, что отдам эти монеты своему греческому коллеге, потому что ему нужно успокоить нервы.
Я улыбнулся, предложил одну шоколадную монетку ему (он отказался), развернул фольгу и съел угощение.
– Действительно успокаивает, – подтвердил я, а затем перешел к дурным новостям. – Вольфганг, мне кажется, что вы определенно не располагаете полномочиями на тот разговор, который сами начали месяц назад в Брюсселе.
Искренне удивленный, он попросил меня объяснить. Я сослался на Алексиса, который поговорил с Ангелой Меркель. Как мы и посоветовали, он задал канцлеру вопрос: «С какой стати Шойбле подталкивает Варуфакиса к тайм-ауту?» Меркель явно разозлилась и ответила Алексису, что на данную тему ей размышлять не хочется, а потом прибавила, довольно зловеще: «Если он [Шойбле] снова вам это предложит, дайте мне знать»[297].
У Вольфганга сделался такой вид, будто он пропустил неожиданный удар под дых. Из того факта, что он не попытался оспорить слова Алексиса, следовало, что данная история отлично характеризовала его текущие взаимоотношения с Меркель. Улыбка сползла с его лица, плечи поникли, жизнерадостность исчезла без следа. Он несколько раз передернул плечами и сказал мне, что, учитывая такое развитие событий, не готов говорить что-то конкретное. А затем и вовсе словно лишился дара речи, только повторял как заведенный: дескать, «понятия не имеет», как выйти из тупика, что у него «нет полномочий» обсуждать соглашение в рамках еврозоны за спиной международных институтов. Впервые я увидел в нем не отсутствие интереса, не какую-то циничную хитрость, а подлинную беспомощность, и потому попытался немного его подбодрить.
– Люди снаружи, Вольфганг, – сказал я, указывая за окно, – не ждут указаний от Марио [Драги] или Кристин [Лагард], чтобы поступить правильно, чтобы предотвратить катастрофу и найти верное решение. За этих двоих они не голосовали. Зато голосовали за вас и за меня, поручили нам найти компромисс и заключить соглашение. Поручили нам найти решение – и обвинят нас, если мы этого не сделаем.
Шойбле не смотрел мне в глаза. Казалось, с ним случился какой-то приступ.
– Наше дело, – продолжал я, – наша задача состоит в том, чтобы найти решение, которое минимизирует страдание, с учетом тех двух факторов, которые мы с вами определили: во-первых, «Меморандум о взаимопонимании» не сулит Греции избавления от проблем, а во-вторых, ни вы, ни я не располагаем полномочиями по обсуждению выхода Греции из еврозоны, тайм-аутов и тому подобного. Итак, давайте найдем лучшее решение в рамках текущего набора ограничений. Именно так должны действовать избранные политики.
– И что это может быть за решение? – уточнил он, фактически позволяя мне высказаться. Что ж, это был мой шанс озвучить практические меры.
Я объяснил, каким образом возможно обменять облигации, дабы с этим согласился бундестаг; повторил, что Греции не нужны новые деньги, что мы гарантируем – Афины никогда впредь не поддадутся грязным соблазнам первичного дефицита; сказал, что можно приступить к масштабным реформам, которые мы с ним могли бы согласовать, и учредить банк развития в соответствии с планом, который я разработал совместно с немецкими консультантами, близкими аппарату канцлера и министерству финансов ФРГ. Если коротко, я изложил обновленную и сокращенную версию того концептуального документа, над которым мы трудились в прошлом месяце и который теперь приобрел новое наполнение и новое название: «Завершение греческого кризиса: структурные реформы, инвестиции в развитие и управление долгом»[298].
Насколько я помню, Вольфганг не нашел никаких изъянов в моем предложении. Позже, желая заручиться мнением свидетеля, я попросил Джейми Гэлбрейта письменно поделиться своими впечатлениями от беседы. Вот как Джейми описал реакцию Вольфганга:
Шойбле внимательно прослушал долгую презентацию; язык его тела не выдавал несогласия ни с одним из приведенных аргументов. Варуфакис неоднократно повторял, что решение должно быть окончательным, а не предлогом для дальнейших оправданий и навязывания новых кредитов… Важнее всего было то, что Шойбле сам сказал, пожимая плечами: он понятия не имеет о том, как решать этот вопрос.
Я настойчиво просил от него конкретного ответа.
– Прошу вас, министра финансов самой богатой и могущественной страны Европы, сказать мне, что я должен делать. Вы отвергаете мои идеи; ваше собственное предложение не устроило канцлера Германии, а между тем переговоры между командой моего премьер-министра и «Тройкой» в рамках брюссельской группы идут в направлении, которое не предполагает решения. Что мне делать, Вольфганг?
Он поднял голову, впервые за продолжительное время взглянул мне в глаза и ответил ровным, невыразительным тоном:
– Подпишите «Меморандум о взаимопонимании».
Круг замкнулся.
– Хорошо, – сказал я. – Давайте предположим, что я подпишу этот документ. Мне претит, но, допустим, я это сделаю. Скажите мне вот что: неужели мы не окажемся снова в той же ситуации через шесть или через двенадцать месяцев? Неужели не будет очередного финансового кризиса, заголовков вроде «Нищая Греция вновь на грани краха», новой рецессии и политической конфронтации в Еврогруппе?
Немного оживившись, Вольфганг утвердительно кивнул.
– Вот поэтому я предложил вам убедить вашего премьер-министра рассмотреть вопрос о тайм-ауте.
– А ваш канцлер похоронила эту идею.
– Что ж, остается только «Меморандум», – ответил он, констатируя очевидное.
Мне подумалось, что лишь выход за пределы рациональных рассуждений и политической риторики, лишь, скажем так, человеческий жест способен разорвать этот порочный круг.
– Сделаете мне одолжение, Вольфганг? – смиренно спросил я. Он уверенно кивнул. – Вы занимаетесь финансами уже сорок лет. Я занимаю свой пост всего пять месяцев. По нашим предыдущим встречам вы должны помнить, что я с немалым интересом следил за вашими статьями и речами с конца 1980-х годов. Постарайтесь на несколько минут забыть о том, что мы с вами министры. Дайте мне совет. Не указывайте, что делать, а просто посоветуйте, как коллега коллеге. Это возможно?
Под бдительными, пристальными взглядами своих заместителей он снова кивнул. Оценив жест, я сердечно поблагодарил его и обратился к старшему по возрасту государственному деятелю, а не к представителю кредиторов.
– На моем месте вы подписали бы «Меморандум»?
Я ожидал, что он даст предсказуемый ответ – мол, в сложившихся обстоятельствах у нас нет выбора, а затем начнет приводить набившие оскомину бессмысленные доводы в пользу своей точки зрения. Я ошибся. Вместо этого он посмотрел в окно. По берлинским меркам день выдался жаркий и солнечный. Потом Вольфганг повернулся и ошеломил меня своим ответом:
– Как патриот – нет. Это будет плохо для народа.
Обнаружив щель в его панцире, я, естественно, попытался ее расширить. Сказал, что теперь, раз уж мы согласились, что «Меморандум о взаимопонимании» никуда не годится, а вариант «Грексита» не обсуждается, соглашение вроде того, которое я предлагал, является единственным решением, соответствующим нашим мандатам и долгу перед нашими народами – немцами и греками. Но тут Вольфганг опять закрылся и стал похож на сломленного человека.
Циник заметил бы, что доктор Шойбле вел какую-то крупную игру – что, как он сам сообщил на конференции МВФ, заставив возмутиться Мишеля Сапена, и как он говорил мне перед заседанием Еврогруппы 11 мая, «Грексит» для него был не более чем инструментом, с помощью которого он пытался воплотить на практике свое видение сократившейся в размерах, но более дисциплинированной еврозоны, где «Тройка» прочно утвердилась бы в Париже. Пожалуй, этот циник был бы во многом прав[299]. Вот только это не конец истории. Когда я уходил от Вольфганга в тот день, то оставлял позади не диктатора-макиавеллиста; я оставлял человека с разбитым сердцем: пускай этот человек считался едва ли не наиболее могущественным в Европе, он сознавал, что лишен возможности сделать то, что казалось ему правильным. Великие трагики не зря внушали нам, что ничто на свете не причиняет мук сильнее, нежели сочетание высшей власти и полного бессилия.