Перед тем как покинуть кабинет Вольфганга, я взял шоколадные евро и положил их во внутренний карман пиджака. Мы попрощались. Я спустился на лифте на первый этаж и вышел на улицу под лучи солнца. Садясь в ожидавший нас автомобиль, я бросил взгляд на окна кабинета Вольфганга – и сам удивился, ощутив странную печаль, которую вызвало у меня воспоминание о понуром облике Шойбле. Позже в тот же день мне довелось выступать с речью в берлинском соборе. Кто из восторженной толпы, что внимала мне тем вечером, поверил бы в искренность этих моих чувств?[300] К тому времени, когда мы доехали до собора, шоколадные евро в кармане расплавились. Недатированное прошение об отставке, по-прежнему лежавшее в том же кармане, оказалось испачкано шоколадом.
Война моделей
В «Ощущении Армагеддона»[301], двадцать третьем эпизоде из первого сезона телевизионного сериала «Звездный путь», вышедшего в эфир в 1967 году, рассказывается история пятивековой войны между двумя планетами, Эминьяр и Вендикар. Чтобы сократить экономические издержки войны, враждующие стороны достигли любопытной договоренности. Вместо того, чтобы стрелять друг в друга настоящими ракетами, они согласились продолжить конфликт в цифровой среде компьютерных моделей, где атаки друг на друга имитировались пусками ракет на основе моделей, составленных по предыдущим нападениям. Материального ущерба не наносилось, зато людские потери были вполне реальны, поскольку соглашение дополнительно обязывало каждую сторону направлять в специально созданные «дезинтеграционные палаты» то количество людей, которое, согласно моделированию, было бы уничтожено при фактической атаке.
В ходе переговоров с «Тройкой» вспыхнула аналогичная «война моделей» с реальными потерями среди греческого народа. Например, всякий раз, когда я доказывал, что для экономики, чье состояние омрачено бедностью населения и повальным уклонением от уплаты налогов, наилучший способ увеличить доходы государства от НДС и корпоративного налога состоит в снижении НДС и ставки корпоративного налога, «Тройка» возражала, что их компьютерные модели показывают обратное: лишь за счет увеличения ставок НДС и корпоративного налога налоговые поступления в бюджет вырастут. Совет экономических консультантов моего министерства во главе с Йоргосом Хулиаракисом использовал те же модели, чтобы подкрепить схожие аргументы в пользу политики жесткой экономии. Однажды, возмущенный и не верящий своим ушам, я потребовал, чтобы мне предъявили эти модели. В ответ я услышал, что такие модели чрезмерно сложны для понимания, но я не отступался – и напомнил, что в «прошлой», доминистерской жизни был эконометристом.
Одного взгляда на модели хватило, чтобы я понял, почему мне не хотели их показывать. В основу моделирования был положен кошмар въедливого экономиста – глупая, даже откровенно нелепая гипотеза, будто рост цен (например, в связи с увеличением НДС) не ведет к снижению объемов продаж, а повышение ставок корпоративного налога всегда оборачивается ростом собираемости налогов с бизнеса. Эти модели не предусматривали никакой «ценовой эластичности», если воспользоваться техническим термином для характеристики данной ошибки. Насколько мне известно, ни один здравомыслящий экономист не скажет, что повышение цен, каким бы крутым оно ни было, не влияет на продажи. Или, наоборот, что падение цен никогда не стимулирует продажи. Или что повышение ставок корпоративного налога всегда ведет к тому, что корпорации начинают отчислять государству больше. Но «Тройка», мой совет экономических консультантов и уважаемая финансовая пресса – даже те, кто отказывался одобрять более высокие налоговые ставки для Греции, – имплицитно поддерживали именно этот экономический идиотизм, защищая правильность моделей от моих «нападок».
Дабы продемонстрировать проблему, я проделал простое упражнение: попросил от эконометристов «Тройки» смоделировать влияние повышения ставки НДС с 23 до 223 % на доходы государства. Все мы знаем, что произойдет на самом деле после такого абсурдного повышения налогов: продажи рухнут заодно с доходами бюджета. Но модель «Тройки» показала – что бы вы думали? – значительное увеличение доходов государства! Как обычно и бывает, «мусорные» гипотезы порождают «мусорные» же прогнозы. Тем не менее, как и в «Ощущении Армагеддона», потери казались вполне реальными: бедные пенсионеры еще больше бы обнищали, предприятия повалились бы в пропасть, а вся социальная экономика оказалась бы на краю гибели.
Чтобы противостоять моделям «Тройки», мне срочно требовались собственные модели, научно обоснованные и подлинно гуманные. Как правило, такие модели исходят от совета экономических консультантов, однако Хулиаракису попросту недоставало опыта, не говоря уже о политической воле. Его как будто вполне удовлетворяли модели «Тройки» и прогнозы, игравшие на руку Визеру и Костелло. А поскольку он теперь мог рассчитывать на полную поддержку Максимоса, спорить с ним не имело никакого смысла. Вместо того я попросил мою команду под руководством Елены Панарити разработать приличную модель с нуля.
Без ресурсов совета экономических консультантов, где числились семь десятков сотрудников, и даже без полноценного офиса для работы эта крошечная команда потрудилась на славу: вместе мы строили эконометрику, выводили честные критерии оценки реакции рынков на колебания цен и налогов и верифицировали математический аппарат. Две недели спустя даже технические специалисты «Тройки» в Афинах признали, что наша модель лучше собственной. Беда заключалась в том, что это было не сугубо академическое состязание, где побеждает самая точная модель; это была война моделей, в которой побеждал сильнейший. Мои слова хорошо иллюстрирует эпизод с участием Поула Томсена из МВФ.
Как-то вечером в Брюсселе Томсен в очередной раз обрушился на нашу систему НДС и призвал ее упростить.
– Просто смешно считать НДС по шести ставкам! – воскликнул он. – Тем самым система становится уязвимой для мошенников[302].
В ответ я напомнил, что реальная проблема с НДС в Греции состоит не в сложности системы сбора налогов, а в том, что ставка в 23 % слишком высока для экономики на спаде, особенно с учетом того, что общество погрязло в нищете, и миллионам людей попросту нечем платить налоги. Нам нужно предложить греческому народу новый социальный договор: правительство понижает налоговые ставки, а люди взамен начинают платить налог, хотя бы понемногу. Кроме того, прибавил я, следует «оцифровать» транзакции, чтобы предотвратить массовое уклонение от уплаты налогов.
Поул был непреклонен: слишком много ставок – вот ваша проблема, повторял он снова и снова.
– Достаточно будет двух, вот увидите, – настаивал он.
День выдался долгим, я изрядно устал, а потому решил, что называется, взять быка за рога:
– Хорошо, Поул. Давайте так. Я поддержу вашу идею насчет двух ставок НДС по всей стране при условии, что мы определим их в размере 6 и 15 % соответственно, а еще 3 % будем брать с транзакций наличными вместо дебетовых карт. Что скажете?
Томсен воззрился на меня.
– Вы серьезно? – уточнил он, явно довольный моими словами.
– Совершенно серьезно, – ответил я. – По рукам?
Мы обменялись рукопожатием.
В Афинах мне понадобилось много времени и сил, чтобы убедить товарищей Алексиса и кабинет министров одобрить новую политику. Мой главный аргумент заключался в том, что такой шаг откроет перед простыми людьми и бизнесом широкое пространство для маневра, поможет установить новые отношения между населением и правительством, а еще мы впервые получим возможность оценить реакцию МВФ на по-настоящему крупную реформу. Мне в итоге дали зеленый свет, но было ясно, что многие не одобряют эти действия. Хулиаракис расстроился из-за того, что его модель временно «подвинули», и схожие эмоции испытывали все те, для кого само существование моей аналитической команды являлось реальной проблемой.
Восемнадцатого мая предполагалось мое интервью в прямом эфире греческому телевидению. Я заранее попросил у Алексиса разрешения упомянуть о новой политике НДС как о свидетельстве прогресса в переговорах и как о части правительственного плана по сокращению чрезмерного налогообложения. Он согласился, и я дал интервью. На следующий день некоторые СМИ принялись втаптывать в грязь предложение по изменению НДС как «неосуществимое» и как «плод воображения Варуфакиса». Мой пресс-секретарь и Вассилис сообщили, что канцелярия вице-премьера и лично Хулиаракис провели брифинги для журналистов, отвергая объявленную политику. Я сказал им, что меня больше не интересует мнение моих товарищей по партии: «Мы договаривались с Томсеном и с Алексисом, этого достаточно».
Спустя два дня мне позвонил один из представителей нашей брюссельской группы. Он откровенно радовался этой сделке, заключенной с Томсеном, и рвался распространить ее на уровень брюссельской группы. Теперь в его голосе звучало возмущение.
– МВФ снова рассмотрел вашу сделку. Они говорят, что, мол, вы с Томсеном согласовали две ставки, но якобы верхнюю из них надо увеличить с нынешних 23 до 24 %, а не снижать до 15. Так показывает их модель.
Предостережение, которым однажды Джефф Сакс поделился со мною, сбывалось наяву. Джефф тогда сказал: «Эти люди лгут. Не доверяйте им». И все же мне с трудом верилось в этакую двуличность Томсена.
В следующий раз мы столкнулись с ним в коридоре здания в Брюсселе. Он притворился, что не замечет меня, и опустил голову, стремясь избежать разговора. Я остановил его.
– Поул, – сказал я, – что там с нашим соглашением о двух ставках НДС, 6 и 15 %, плюс тариф на операции с наличными? Откуда взялась ставка в 24 %, о которой сегодня судачат?
Он пробормотал что-то невнятное насчет того, что доходы недостаточно высоки.
– Мы же договорились, Поул, – напомнил я.
Он проказливо усмехнулся и изрек:
– А что у вас с реформой труда?[303]
По-моему, это вовсе не способ вести переговоры. Я молча отвернулся и ушел.