– За меня не беспокойтесь, Алексис, – сказал я. – Лучше подумайте о тех людях, которые празднуют сегодня вечером на улицах и которых вы хотите предать. Если мы будем держаться вместе, если прибегнем к тактике сдерживания и покажем всем, что мы едины, никто не посмеет тронуть ни вас, ни меня. Мы могли бы предложить «Тройке» сделку, которую они смогут выдать в надлежащей упаковке за собственную идею, за собственный триумф.
Тут Алексис сделал признание, которого я никак не ожидал. Он сказал, что его пугает участь «Гуди»[325], которая нам, возможно, уготована, если мы продолжим упорствовать. Имелась в виду казнь шести политиков и военных лидеров в 1922 году[326]. Я посмеялся над его страхом: дескать, если нас казнят после того, как мы получили 61,3 % голосов, почетное место в истории нам гарантировано. Далее Алексис намекнул на возможность чего-то вроде переворота – мол, президент республики, Стурнарас, разведывательные службы и даже члены кабинета находятся «на низком старте». Я снова ободрил его:
– Да пусть творят, что хотят! За вами 61,3 % населения!
По словам Алексиса, Драгасакис пытался убедить его избавиться от меня, а также от всех представителей левой платформы и «Независимых греков» Камменоса, после чего сформировать правительственную коалицию с «Новой демократией», ПАСОК и «Рекой». Драгасакис уверял, что сразу после подписания соглашения с «Тройкой» не составит труда разорвать коалицию с оппозицией и вернуть меня. Я честно сказал, что это самая глупая идея, которую мне когда-либо доводилось слышать.
Он усмехнулся, как будто одобрительно, и емко охарактеризовал Драгасакиса словом, которое не принято воспроизводить в печати.
– Однако, согласитесь, есть нечто притягательное в идее действовать двумя способами, одновременно публично и тайно. Публично мы можем обратиться к кредиторам с позиции правых, провести перестановки в кабинете и как бы сказать им: «Мы послушные дети», а тайно от всех между тем готовить контрудар.
– Скользкая дорожка, Алексис, – ответил я. – Смотрите, сегодня народ проголосовал. Люди голосовали «против» не ради того, чтобы оно превратилось в «за». – Надо выйти к народу и повторить все то, что я сказал ранее в своем заявлении для прессы: результаты референдума не дают премьер-министру Греции полномочий на ведение переговоров с нашими европейскими партнерами по прежней схеме. – Назовите поименно Еврокомиссию, МВФ, даже ЕЦБ, чтобы всем было понятно, кого мы имеем в виду, когда говорим, что хотим совместного решения, но готовы сопротивляться до конца. Умоляю, ни слова о подготовке к партизанской войне в катакомбах. – Что бы мы ни решили делать сейчас, нужно делать это в открытую. Мы должны четко заявить, что работаем над созданием собственной валюты, это следовало сказать еще тогда, когда ЕЦБ закрыл наши банки. И надо однозначно объявить, что греческие облигации на балансе ЕЦБ будут реструктурированы в соответствии с греческим законодательством, по которому они выпускались.
– Им будет очень трудно это принять, Янис, – проронил Алексис.
– Вы ошибаетесь, если ждете решения от них, – ответил я. – Не стоит так думать, поверьте. Они нуждаются в решении не меньше нашего. Но сами ничего не предложат. Мы должны извлечь это решение силой. Потому требуется реальная угроза. Списание облигаций и собственная валюта – именно то, что нужно!
Беседа пошла по кругу, мы оба валились с ног от усталости. Наконец я не выдержал и бросил ему в лицо: раз уж он все равно намерен сдаться, пусть просто скажет мне это здесь и сейчас. Алексис ответил, что подумывает о перестановках в кабинете министров, чтобы избавить меня от преследований со стороны «Тройки», кредиторов и СМИ. Спросил, кто, как я думаю, должен заменить меня в министерстве финансов (причем было очевидно, что сам уже подобрал кандидатуру). Я решил ему подыграть, назвал имя человека, который, я не сомневался, согласится и справится: имя моего хорошего друга Евклида. Даже предложил, что поговорю с Евклидом и уговорю его согласиться. (Когда этот разговор состоялся, Евклид сделал вид, что ему нужно подумать.)
– А вам я предложу возглавить министерство экономики, чтобы вы и дальше сотрудничали с Евклидом, – подытожил Алексис.
– А Стафакис? – поинтересовался я.
– Он мне жутко надоел. Пусть валит к заднескамеечникам[327].
– Нет, Алексис, мне это не интересно. Вы обратились ко мне в свое время потому, что я вел крестовый поход против государственного долга Греции, потому, что я предлагал способы его обуздать. Я живу мечтой о реструктуризации долга, о снижении целевых показателей бюджетного профицита, о прекращении политики жесткой экономии, о снижении налоговых ставок и перераспределении богатства и доходов. Остальное меня не интересует. Возглавить министерство экономики и распределять подачи от ЕС ради сохранения статуса министра – мне этого не надо. Помните, почему я вернулся сюда из Америки? Потому что вы попросили меня помочь освободить Грецию от финансовой кабалы. Я баллотировался в парламент не потому, что спал и видел себя депутатом, а потому, что не хотел быть технократом, неизбранным министром финансов. Я полагал, что так будет полезнее для дела. Теперь же, учитывая вашу позицию, у меня не осталось причин служить этому делу. Что ж, пускай этим займется кто-то другой. Я буду помогать ему и вам в парламенте по мере своих возможностей.
– Как насчет какого-то другого министерства? Быть может, министерства культуры? Вы с Данаей столько знаете о культуре! – Алексис снова усмехнулся. – В любом случае, найдется немало постов, где вы пригодитесь.
– Алексис, вы снова путаете меня с другими. Мне безразличны должности. Меня волнует лишь одно, и вы знаете, о чем я говорю!
– Ладно, давайте отдохнем, а потом обсудим все варианты.
– Тут нечего обсуждать, – возразил я. – У нас нет времени. Вам многое нужно сделать.
Когда я вышел из его кабинета, Даная сразу спросила, что случилось.
– Сегодня любопытный день, – сказал я. – Сегодня правительство свергло свой народ.
Больше не министр
Вернувшись в квартиру, я пересказал свою беседу с Алексисом на камеру Данаи и проспал пару часов, прежде чем написать свое седьмое и последнее заявление об отставке. Вычитал несколько раз, а затем разместил этот текст в своем блоге под названием «Больше не министр». Это оказался один из самых сложных образчиков прозы, которые мне довелось сочинять.
С одной стороны, я должен был предупредить народ, греческий демос, ведь его наказу предстояло вскоре превратиться в ничто. С другой стороны, я чувствовал себя обязанным сохранить те прогрессистские импульсы, который наличествовали в нашем правительстве и в СИРИЗА. Я продолжал твердо верить в то, что мои товарищи, тот же Евклид, к примеру, обладающие положением в партии (которого у меня не было), не подпишут акт о капитуляции, составляемый Алексисом и Драгасакисом. Уход второго министра финансов за пару месяцев – если считать, что Евклид откажется участвовать в очередной бессмысленной и жестокой финансовой сделке – может привести к расколу в правительстве и в партийных рядах, что, в свою очередь, может закончиться новыми выборами, которые способны еще сильнее понизить шансы на реализацию воли 61,3 % избирателей. Следовало продемонстрировать стойкую приверженность результатам голосования и призвать к единству. В итоге у меня сложился следующий текст.
Как и всякая борьба за демократические права, исторический отказ от ультиматума Еврогруппы, выставленного нам 25 июня, подразумевал высокую цену. Поэтому крайне важно, чтобы социальный капитал, обретенный нашим правительством благодаря замечательному голосованию «против», был немедленно инвестирован в «да» применительно к заключению достойного соглашения – такого, которое будет охватывать реструктуризацию долга, ослабление политики жесткой экономии, перераспределение в пользу нуждающихся и реальные реформы.
Вскоре после оглашения результатов референдума мне стало известно, что некоторые участники Еврогруппы и наши «партнеры» высказываются за мое… «устранение» с заседаний; наш премьер-министр счел эту идею потенциально полезной для достижения соглашения. По этой причине я покидаю министерство финансов.
Я вижу своим долгом помогать Алексису Ципрасу использовать, как он посчитает нужным, тот капитал, которым греческий народ поделился с нами на вчерашнем референдуме.
Я горжусь тем, что меня ненавидят кредиторы.
Мы, левые, знаем, как действовать коллективно, не заботясь о привилегиях и должностях. Я полностью поддерживаю премьер-министра Ципраса, нового министра финансов и наше правительство.
Чествование отважного народа Греции и хвалы тому твердому «нет», которым этот народ подарил надежду демократам во всем мире, только начинаются.
Теперь мне кажется, что стоило конкретизировать свои претензии к Алексису и недвусмысленно охарактеризовать его намерения. Но я по-прежнему доверял (увы, зря) многим коллегам по правительству – в первую очередь Евклиду, думал, что они справятся с предотвращением капитуляции по образу и подобию правительства Самараса. Впрочем, трудно сказать, прислушались бы к моему предупреждению или нет. Все, с кем я разговаривал после, прекрасно понимали, что именно произошло в тот момент, когда они услышали, что я подал в отставку в ночь нашего триумфа.
Помимо кредиторов и их сторонников, еще один человек откровенно обрадовался этому моему решению. Услышав в новостях, что я подал в отставку, моя дочь Ксения, которая приехала из Австралии повидать меня двумя неделями ранее, но с которой мы едва пересекались, рано утром подошла ко мне и сказала: «Слава богу, папа. Почему ты так долго тянул?»Это вы, верно?
В последующие дни я наблюдал, как Алексис стремительно ведет дело к капитуляции. Не желая оказаться фактором раздора для партии и для правительства, которые все еще могли восстать против собственного руководства, я хранил молчание на протяжении нескольких недель. Но восстания не случилось. Торя дорогу к третьему кредиту, Алексис на саммите стран еврозоны 13 июля подчинился требованиям «Тройки» и подписал греческий вариант Версальского договора (который когда-то именовал заговором против демократии). А чем покорнее он принимал предписания кредиторов, тем жестче становились нападки на меня.