Нас брали за горло с первой же страницы: греческие власти обязывались согласиться со всеми требованиями кредиторов, без каких-либо встречных обязательств со стороны «Тройки», без какой-либо уступки взамен; налицо было абсолютное подчинение, которое никогда не одобрит никакой суд. Вне себя от ярости, я всю ночь готовил комментарии к тексту МВ[331]. К 9 утра 118 депутатов от СИРИЗА и 114 сторонников «Тройки» из числа оппозиционеров смирились с новым приговором для страны-банкрота. Я был среди тех 32 депутатов СИРИЗА, кто проголосовал против; еще 11 человек воздержались.
Как и ожидалось, последствия этого шага оказались катастрофическими. Все налоги взлетели до небес, НДС повысили на все – на продукты, отели, книги, лекарства, коммунальные услуги. Предприятия малого, среднего и крупного бизнеса обязали платить больше в систему социального обеспечения; что просто поразительно, им пришлось немедленно заплатить полную сумму предполагаемой величины налога за следующий год. Урезали, разумеется, те крошечные подачки, которые доставались пенсионерам, получавшим менее 300 евро в месяц, да и остальные пенсии (почти все) сократили. Все имевшиеся активы государства выставили на продажу под эгидой нового фонда, который контролировала непосредственно «Тройка». Список мучений, что обрушились на Грецию, казался бесконечным. Вообще-то подобные меры навязывают хилой экономике в том случае, когда хотят ее уничтожить.
Несколько месяцев спустя на конференции в Италии Йенс Шпан, заместитель Вольфганга Шойбле, отчитал меня за мои слова – я публично обмолвился, что третья кредитная программа является современным примером «дипломатии канонерок». Разве греческий парламент не проголосовал за кредит подавляющим большинством голосов? – осведомился Шпан. Конечно, проголосовал, ответил я. Вот только согласие под принуждением, когда не можешь ответить «нет», есть форма рабства, о чем давным-давно говорят феминистки и борцы за гражданские права.
Вскоре после моей отставки я получил два тревожных телефонных звонка. Первый был от Панайотиса Даниса, с которым мы создали в министерстве финансов команду «неприкасаемых», отвечавшую за разработку алгоритма автоматизированного поиска налоговых мошенников. «Они вот-вот нас разгонят, – сообщил Данис. – А ведь мы уже почти готовы назвать поименно сотни тысяч уклонистов, задолжавших государству миллиарды!» Я заглянул в «Меморандум о взаимопонимании». Под завалами бюрократического словоблудия там пряталось указание создать налоговую службу, подчиненную «Тройке», включить в ее состав команду Даниса и тем самым фактически дезавуировать работу последней. Воспользовавшись полномочиями члена парламента, я выступил с речью, предостерегая от этих действий. «Мы обеспечили правительству фантастическую возможность одним ударом покончить с практикой уклонения от уплаты налогов, пополнить бюджет весьма внушительной суммой и хотя бы отчасти восстановить социальную справедливость. Не приносите эту возможность в жертву МВ!» Евклид молча слушал с министерской скамьи. Мои коллеги-депутаты от СИРИЗА глядели на меня, как на деревенского дурачка, который выбалтывает постыдные секреты. Пресса и подавно не раскрывала рта. К осени Данис подал в отставку, передав отчет о плодах своих трудов Алексису. А продолжавшая уклоняться от уплаты налогов олигархия, при помощи своего надежного друга – «Тройки», снова осталась безнаказанной.
Второй звонок был от Антониса Стергиотиса, которого я назначил главой регулятора, контролирующего индустрию азартных игр (его назначение совпало по времени с охлаждением моих отношений с Рубатисом). Антонис поведал схожую историю: отраслевое лобби, при поддержке канцелярии вице-премьера и при попустительстве министерства финансов, настаивало на отмене ограничительных мер, которые мы когда-то ввели, чтобы остановить губительную эпидемию игровых автоматов и лотерей. К концу года Стергиотис уволился, а следом были сняты все ограничения, которыми мы стремились обуздать тех, кто пытался наживаться на отчаянии нашего обнищавшего населения.Либеральный истеблишмент?
Я продолжал гордиться своей причастностью к «греческой весне» и радоваться тому, что сумел, пусть ненадолго, напугать безответственных и бесчеловечных кредиторов Греции, однако наше поражение обошлось нам дорого. Экономический «счет» за это поражение предъявили, конечно, наиболее уязвимым слоям греческого населения. А политический «счет» пришлось оплачивать прогрессистами по всему миру, чей боевой дух рухнул, когда они увидели, что СИРИЗА приняла догму «АН» («Альтернативы нет!») столь же охотно, как и Уинстон Смит, герой Оруэлла, вдруг сообразивший, что он любит Старшего Брата. Впрочем, поражение всегда легче перенести, если воспринимать его лишь как эпизод более масштабной схватки.
«Наблюдать за попытками Европейского союза справиться с кризисом – почти все равно что, смею сказать, следить за действием пьесы «Отелло»: ты не перестаешь гадать, почему правители столь склонны обманываться… В этой титанической битве за целостность и душу Европы силам разума и гуманизма противостоит растущий авторитаризм». Я произнес эти слова в 2013 году в речи под названием «Грязная война за целостность и душу Европы»[332]. Чуть менее чем через год после моей отставки народ Великобритании проголосовал за выход из состава ЕС. Затем, в ноябре 2016 года, Дональд Трамп занял Белый дом. Ксенофобы-евроскептики проявляли себя повсеместно – во Франции, в Германии, в Нидерландах, в Италии, Венгрии и Польше. Скандальное обращение с беженцами, что высаживались на побережье Греции, виделось симптомом тех же перемен. А политологи и власть имущие наконец-то обеспокоились этим неожиданным вызовом либеральному истеблишменту.
Поскольку совсем недавно вырвался из интенсивного взаимодействия с этим истеблишментом, я с полным основанием мог утверждать, что слово «либеральный» применительно к нему добавляется совершенно зря. Некогда либеральный проект был готов «заплатить любую цену, нести любое бремя, встречать любые трудности, поддерживать любого друга, противостоять любому врагу, дабы обеспечить выживание и торжество свободы, надежды и справедливости», – цитируя берущие за душу слова Джона Ф. Кеннеди. Истеблишмент же, который с легкостью попирает правду и спокойно, даже буднично ликвидирует демократический мандат, навязывая провальные (о чем прекрасно известно его функционерам) политики, не может считаться либеральным. Ввергнуть в нищету Джилл, чтобы помочь Джеку[333], – это не принцип либерализма. Нет, не либерализм, ни даже неолиберализм подчинил себе европейский истеблишмент – и никто этого не заметил.
Дополнявший третий кредит «Меморандум о взаимопонимании», который я читал и комментировал тем вечером в парламенте, начинался так: «Греция обратилась к своим европейским партнерам с просьбой оказать поддержку для восстановления устойчивого роста, создания рабочих мест, уменьшения социального неравенства и устранения рисков финансовой стабильности страны и еврозоны. Настоящий Меморандум о взаимопонимании (МВ) подготовлен в ответ на просьбу Греческой Республики от 8 июля 2015 года…»
Жертву заставили притвориться, будто она жаждет наказания, а кредиторы всего-навсего охотно откликнулись на эту просьбу. Точно так же, как некий американский офицер в годы вьетнамской войны заявил, что конкретный населенный пункт следует разрушить, чтобы спасти его от вьетконговцев, финансовые шарахания Греции публично одобрялись как разумный способ вернуть «заблудившийся народ в лоно цивилизации». В каком-то смысле Греция удостоилась того же обращения, какое получают британские бедняки, когда пытаются настаивать на положенных им льготах в центрах занятости: им приходится унижаться и покорно повторять «душеспасительные» фразы вроде следующей: «Мои единственные ограничения – это те, которые я сам установил для себя»[334].
Иллюзии сгорели на погребальном костре после финансового краха 2008 года и разразившегося позже кризиса евро, а европейский истеблишмент в итоге утратил всякое представление о сдержанности. Я воочию наблюдал события, которые могу описать только как беспощадную классовую войну – страдали слабые и обездоленные, а правящие круги продолжали скандально процветать. Например, я обратил внимание на то, что некоторые сотрудники моего министерства (скажем, председатель, генеральный директор и члены правления Греческого фонда финансовой стабильности) получали, на мой взгляд, возмутительно высокие зарплаты. В целях экономии, а также ради восстановления социальной справедливости, я воспользовался полномочиями, которыми наделял меня закон, и объявил о сокращении их заработной платы на 40 % – в соответствии со средним падением заработной платы по Греции с начала кризиса 2010 года. Генеральный директор фонда, которому платили 180 000 евро – это в стране, где верховный судья получает не более 60 000 евро, а зарплата премьер-министра составляет 105 000 евро в год, – теперь получал 129 000 евро (все равно немалая сумма по меркам Греции, охваченной кризисом). Как думаете, поддержали ли мое решение наши кредиторы, мечтавшие сократить расходы моего министерства на заработную плату и пенсии? Ничего подобного! Вместо этого Томас Визер неоднократно писал мне от имени «Тройки» и требовал отменить это решение. Почему? Потому что эти зарплаты доставались функционерам, которых «Тройка» считала своими. После моего ухода из министерства упомянутые зарплаты выросли на 71 %, конкретно генеральный директор фонда стал получать 220 000 евро ежегодно.
Вот что происходит, когда люди, обладающие неподкрепленной властью, теряют легитимность и уверенность в себе: они начинают мстить. Не желая более конкурировать на интеллектуальном и идеологическом поприщах, истеблишмент принялся искоренять «вольнодумство», прибегать к карательным мерам, которые, о чем все знали, обернутся экономическими потерями и уменьшением свобод. Истеблишмент использовал грубую силу для навязывания политики, которую вряд ли одобрили бы даже Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Ощущая же нарастание негодования в свой адрес, истеблишмент хватался за, назовем их так, перформативные заклинания