овая на то, что это позволит привлекать студентов с более высоким уровнем знаний и амбиций. В учебные планы и расписания внесли изменения, которые вызвали возмущение со стороны коррумпированных студентов-политиков – и активное противодействие коллег, чьи мелочные интересы оказались под угрозой[68]. Но наш квартет не отступался, и нашей решимости способствовала позиция многих других коллег. Вскоре мы с Яннисом стали частенько общаться вне работы и даже проводить вместе выходные.
В ночь всеобщих выборов в сентябре 2009 года, когда к власти пришел Георгиос Папандреу, мы с Данаей сидели в квартире Стурнараса на севере Афин, следили за результатами голосования по телевизору. Кроме нас присутствовали Яннис, его жена и еще одна пара. Из восьми человек в квартире мы со Стурнарасом единственные не голосовали за ПАСОК в тот день – возможно, потому, что знали подоплеку; это как с сосисками – если знаешь, из чего их делают, есть не станешь…[69] Несколько месяцев спустя Греция обанкротилась и ей уже выделили первый кредит.
На протяжении 2010-го, этого знаменательного для Греции года Стурнарас круто поменял карьеру, заставив знакомых в изумлении заломить брови: стал директором экономического аналитического центра, первоначально учрежденного Национальной конфедерацией промышленности Греции, самой большой и самой известной «гильдией боссов» в стране, традиционно аффилированной с консерваторами из «Новой демократии». Вскоре после назначения Стурнарас принялся лоббировать типовые решения в духе свободного рынка, противоречившие социал-демократическим принципам, которых он долгое время придерживался, когда сотрудничал с ПАСОК. Впрочем, его шаг был не столько отступничеством от социалистов ПАСОК, бывших работодателей, сколько указанием на то, что должно было произойти позднее, когда выделение второго кредита потребовало создания коалиционного правительства. Стурнарас был пионером коллапса центристов, равно левых и правых, которые объединились в неделимое, откровенно дружественное «Тройке» и истеблишменту правительство; окончательную форму оно приобрело после выборов в июне 2012 года.
За месяц до выборов, в мае 2012 года, я заглянул в Афины на обратном пути в США из Берлина, где выступил на конференции, посвященной кризису евро. Приехав в Афины, я позвонил Стурнарасу. Мы встретились на следующий день в кафе в холле отеля у подножия Акрополя; обнялись, расцеловались и обменялись новостями о наших дочерях и партнерах. Переходя к делам, я проинформировал его о своих недавних беседах в Берлине с официальными лицами из Европейского центрального банка и правительства Германии, с финансовыми журналистами и так далее. Еще я упомянул о разговоре, который у меня состоялся с финансистом Джорджем Соросом. Я сказал, что Сорос согласился с моей оценкой греческой ситуации, а также с сутью моих предложений по экономической политике для Европы в целом.
Далее мы со Стурнарасом стали обсуждать греческую программу «Тройки». Было очевидно, что банкротство Греции создало трещину между нами, превратив былые разногласия в пропасть между нашими теоретическими, эмпирическими и политическими взглядами. Стурнарас настаивал на том, что программа «Тройки» вполне жизнеспособна, если взяться за ее реализацию энергично. Я попросил объяснить. Он пустился вещать со своим обычным пафосом.
– Все очень просто, – заявил он. – Программу можно выполнить, исходя из принципа трех четверок: 4-процентный годовой прирост, первичный профицит государственного бюджета на 4 % и 4 % выплачиваются кредиторам в погашение долга по пакету финансовой помощи[70].
– Ну да, это просто здорово, – ответил я. – За исключением того, что греческая экономика никак не сможет достичь одновременного 4-процентного роста и 4-процентного первичного профицита бюджета.
Если правительство публично объявит, что намерено достичь 4-процентного профицита бюджета, в мозгах любого инвестора сразу же возникнет мысль о повышении налоговых ставок – и появится естественное желание не связываться с таким правительством.
Наш разговор оказался бесплодным. Но я по-прежнему верил, что наша дружба, один из немногих сохранившихся мостов между противостоящими лагерями, является достоянием, которое можно использовать на общее благо. Прямо перед завершением беседы я сказал, что мы оба попросту обязаны оставаться друзьями. Яннис, похоже, рассчитывал на какую-то важную позицию в правительстве, тогда как мои идеи вели меня в противоположном направлении, к оппозиции. Но прежде всего мы не должны допустить вражды в наших личных отношениях. Он кивнул в знак согласия, и мы расстались, обнявшись на прощание; оглядываясь назад, думаю, что в этом объятии было мало искренности.
Два месяца спустя, незадолго до выборов в июне 2012 года, факультет экономики Университета Афин рассматривал мое заявление на отпуск за свой счет: я хотел вернуться в Остин и возобновить преподавание там. Подобное было в порядке вещей, и голосование обычно являлось сугубой формальностью, но в данном случае вдруг вспыхнула бурная дискуссия. Причина заключалась в том, что Стурнарас задал руководству факультета следующий вопрос: с какой стати Афинскому университету давать мне разрешение вернуться в Соединенные Штаты Америки, если моя цель состоит в сотрудничестве с Джорджем Соросом, который намерен шортить греческие государственные облигации?
Шортить облигацию значит сделать ставку на то, что ее стоимость упадет, фактически спекулировать, предполагая, что вложения в государственный долг страны сделаются непривлекательными для инвесторов. Если достаточное количество людей потратит достаточно средств на шортинг облигаций, доверие к последним снизится, они потеряют в стоимости, а спекулянт тем самым получит прибыль. Дикое обвинение Стурнараса состояло в том, что я будто бы спекулировал на нью-йоркских финансовых площадках в сговоре с Джорджем Соросом, дабы поживиться на понижении кредитоспособности греческого государства.
Вообще подобные обвинения – что я, будучи завзятым оппортунистом, тружусь не покладая рук над банкротством греческого государства – были излюбленным оружием моих противников. Правые антисемиты, приверженцы теории заговоров, нападали на Сороса как на иудея, замыслившего погубить христианскую (православную) Грецию. С 2010 года, с тех самых пор, как я стал публично рассуждать о банкротстве греческого государства и требовать, чтобы мы признали этот факт, упомянутые правые обратили внимание и на меня, а позже объявили меня марионеткой Сороса. Впервые услышав это обвинение в 2011 году, я немало удивился. А теперь Стурнарас добавил «перчика» к этим смехотворным обвинениям, опираясь, по-видимому, на мой рассказ о спорах с Джорджем Соросом в Берлине.
Однако факты говорили сами за себя: я никогда не покупал или не продавал – и уж тем более не шортил – облигации или акции и никогда раньше не встречался и не общался с Соросом до того группового мероприятия в Берлине весной 2012 года.
Когда мне предъявили это возмутительное обвинение, я схватился за телефон и позвонил Стурнарасу, обуздав свой гнев, насколько мог, чтобы как можно спокойнее спросить, зачем Яннис это делает. Он немедленно извинился, сославшись на «стресс» и на «дурное влияние» СМИ, якобы писавших, что я работаю на Сороса. Я сказал, что принимаю его извинения, но в глубине души сознавал, что Стурнарас пересек, как говорится, Рубикон и отныне никаких мостов между нами не существует.
Через несколько дней после выборов в июне 2012 года, когда спешно собиралось коалиционное правительство Антониса Самараса, я услышал, что Стурнараса хотят назначить новым технократическим – то есть не избранным – министром финансов страны. Он занимал этот пост два года, используя свои полномочия для реализации условий второго «спасительного» кредита настолько скрупулезно, насколько было в его силах, – а в итоге жесткая экономия, введенная сразу после волны сокращений и повышения налогов, ускорила рецессию и окончательно дестабилизировала положение правительства Самараса. Менее чем через два года после победы на выборах, в мае 2014 года, на выборах в Европейский парламент «Новая демократия» Самараса набрала голосов меньше, чем СИРИЗА, и значительно отстала от последней по опросам общественного мнения. Спустя месяц истек срок полномочий управляющего греческим центральным банком, и Самарас воспользовался этой возможностью, чтобы назначить в банк Стурнараса. Если партии истеблишмента проиграют следующие всеобщие выборы, у них, по крайней мере, останется свой человек в центральном банке, способный и готовый мешать планам нового правительства СИРИЗА. Именно так и поступил Стурнарас.
Кафе при отеле, где мы встречались в апреле 2012 года, оказалось, как выяснилось, свидетелем последнего дня нашей дружбы.
История успеха
Пока Стурнарас заправлял министерством финансов жарким летом 2012 года, представители ЕС и МВФ пытались разрешить любопытную загадку. Выделение кредитов по второму пакету финансовой помощи отложили из-за сдвоенных греческих выборов; деньги в итоге ожидались только осенью. К сожалению, Афинам предстояло 20 августа перевести чуть менее 3,5 миллиарда евро в ЕЦБ, погашая одно из множества своих неподъемных обязательств. Но как это сделать при пустой казне?
При необходимости «Тройка» демонстрировала волю и находила способы решения проблем. Вот каким волшебством воспользовались для порождения требуемой иллюзии (я нарочно расписываю все замедленно и подробно, чтобы читатель мог в полной мере восхититься мастерством чародеев «Тройки»).
– ЕЦБ предоставил обанкротившимся банкам Греции право выпускать новые облигации номинальной стоимостью 5,2 миллиарда евро (бесполезные бумажки, учитывая, что банковские хранилища пустовали).
– Поскольку ни один здравомыслящий человек не стал бы приобретать эти облигации, банкиры обратились к министру финансов Стурнарасу, который присовокупил к облигациям «железобетонные» гарантии обанкротившегося государства; этот шаг был бесполезен, ведь никакой банкрот (а здесь речь о государстве) не в состоянии предоставить гарантии по облигациям другого банкрота (то есть банков).