Через пару часов в моем почтовом ящике очутилась копия письма, отправленного Берни Сандерсом на имя Кристин Лагард. Это был поистине шедевр! Приведу цитату, которая полностью передает суть послания.
На этой неделе греческий народ избрал новое правительство и поручил ему отказаться от провальной политики жесткой экономии последних шести лет. Жесткая экономия не только привела к обнищанию греческого народа, увеличив безработицу на 25 %, но и создала политический вакуум, настолько опасный сам по себе, что неонацистская партия «Золотая заря» получила представительство в парламенте… Народы Испании, Италии и Португалии наблюдают за происходящим; если текущая ситуация не будет проанализирована надлежащим образом, если не будут учтены потребности работников и граждан, то в дальнейшем политика жесткой экономии способна привести к более серьезным политическим последствиям и к мировому финансовому кризису. К счастью, такой исход не является неизбежным.
Международный валютный фонд, будучи многосторонним институтом и одним из членов «Тройки»… может сыграть важную роль. Как старший член бюджетного комитета, я обеспокоен тем, что МВФ, используя ресурсы правительства США, навязывает жесткую экономию народам, которые не в силах терпеть далее, и рискует серьезными финансовыми потерями… В настоящее время активно обсуждается вопрос, должно ли американское правительство увеличить объем средств, выделяемых МВФ на кредитование иностранных государств, а также ведутся споры относительно оценки стоимости таких обязательств для США. Не вдаваясь в эти прения, я хотел бы уточнить, как наши средства используются в конкретном случае. Не используются ли они для того, чтобы провоцировать финансовую разруху и стимулировать правый политический экстремизм, порожденный чрезмерной экономией? Либо они на самом деле используются для того, чтобы помочь Греции справиться с бюджетным дефицитом и обрести стабильную экономику?
К тому времени, как я закончил восхищаться этим письмом, было уже 3 часа ночи; настала пора на время забыть о благожелательных американцах и сосредоточиться на внутренних приоритетах на следующий день: следовало встретиться с членами правительства, которых надлежало информировать о ситуации с казной; назначить секретарей и пресс-атташе; провести совещание с налоговой службой и обсудить стратегию борьбы с уклонением от уплаты налогов; наладить плотные рабочие отношения с моими заместителями по налоговой политике и управлению бюджетом; избавить министерских макроэкономистов и статистиков от императивов «Тройки» и поставить перед ними задачу перестать маскировать реальность и максимально точно ее отображать в своих отчетах. Наконец, имелась деликатная задача составления малой группы для начала работы над системой параллельных платежей.
За следующие сорок восемь часов кабинет на шестом этаже, который до недавнего времени являлся жупелом для греческого народа, стал моим домом. Поскольку Даная улетела в Остин накануне, чтобы забрать вещи и переправить их в Грецию, у меня не было весомых причин покидать этот кабинет. Обшарпанного красного дивана вполне хватало для трехчасового сна, а затем министерство начинало просыпаться. Силы обеспечивал адреналин. В ту первую ночь я видел, как яркое солнце взошло над зданием парламента, и стены кабинета озарились золотом. Рассвет нового дня сулил надежду.
Что значит «не так уж плохо»
День начался с совещания, в котором участвовали сотрудники казначейства и агентства по управлению государственным долгом. Я приветствовал их в своем кабинете, памятуя о необходимости развеивать любые опасения по поводу того, что этих людей могут уволить или задвинуть, так сказать, ради партийных активистов СИРИЗА. В короткой вступительной речи я сказал, что личные политические пристрастия и былое сотрудничество с «Тройкой», сколь угодно искреннее, не имеют для меня ни малейшего значения[152]. Я добавил, что готов защищать их от любых нападок, пока они трудятся усердно и преданно, однако превращусь в их наихудший кошмар, если выяснится, что они преследуют иные интересы. Зал выдохнул с облегчением, и далее обсуждение велось с взаимным уважением и конструктивно.
На большом столе разложили табличные выкладки, люди рассматривали графики и диаграммы, изучали списки платежей и обязательств, вглядывались в обозначенные сроки (с середины февраля на диаграммах преобладал красный цвет). После уточнения всех спорных моментов и выдвижения малообоснованных гипотез я задал единственный, самый важный вопрос:
– Как долго?
На дворе было 28 января 2015 года. Меня интересовало, сколько дней у нас осталось до того момента, когда государственная казна полностью опустеет и нам придется выбирать между дефолтом по обязательствам перед нашим главным кредитором, МВФ, и невозможностью выплачивать пенсии и зарплаты бюджетникам раз в две недели. Последовало несколько секунд молчания. Когда мы встретились взглядами с высокопоставленным чиновником казначейства, он выдвинул вперед подбородок и произнес:
– Все не так уж плохо, министр.
– Что значит «не так уж плохо? – осведомился я.
– У нас от одиннадцати суток до пяти недель, – ответил он, сверяясь со своими записями (видимо, чтобы не смотреть мне в глаза). – Срок зависит от темпов налоговых поступлений и от ряда операций, которые мы можем провернуть, временно продавая различные активы.
Вот она, истинная суть греко-становления и мнимого профицита бюджета, которыми похвалялось прежнее правительство Самараса, пытаясь убедить себя и других, что греческий народ ошибся, отдав предпочтение на выборах не им. Не скажу, что я ожидал чего-то иного, но изучать цифры на электрическом стуле – совсем новое для меня ощущение.Избавь меня от тюрьмы!
Телефонный звонок другу и коллеге, который был министром в предыдущих правительствах, позволил найти секретарей. Призванные бывшим боссом, Фотини Бакадима и Анна Калогеропулу появились в министерстве и крепко взяли бразды правления. Их опыт бросался в глаза сразу: казалось, они всегда работали в министерстве. В последующие месяцы они не раз доказывали свою лояльность и надежность.
О другом ключевом назначении – начальнике канцелярии – позаботились до меня, еще раньше, чем я принялся его подыскивать. На эту должность канцелярия вице-премьера направила члена СИРИЗА и юриста по образованию Йоргоса Куцукоса, который ранее подвизался в министерстве финансов в качестве гражданского служащего. Меня смущали его возможные связи с Драгасакисом, но Йоргос мне понравился – не в последнюю очередь тем, что публиковал романы. Я решил, что человек, ухитряющийся писать и издавать художественные произведения, состоя на службе в министерстве финансов Греции, всяко заслуживает доверия.
Впрочем, выражая готовность сотрудничать с навязанным мне главой канцелярии – на самом деле мы очень хорошо сработались, – я ощущал настоятельную необходимость в человеке, чью лояльность мне не придется делить ни с одним из новых товарищей по СИРИЗА, не говоря уже о вице-премьере. Поэтому я взялся за телефон и позвонил Вассилису, своему близкому другу, который предупреждал меня насчет Драгасакиса около года назад.
Я познакомился с Вассилисом в 1978 году, на первом курсе Эссекского университета. Наша первая встреча состоялась на баскетбольной площадке. Играя за противоположные стороны, мы сражались за мяч, обмениваясь репликами, которые не принято воспроизводить ни в печати, ни в обществе, и другим игрокам пришлось даже нас успокаивать. В последующие месяцы мое отношение к Вассилису точнее всего было охарактеризовать как острую неприязнь – думаю, он испытывал схожие чувства. Но после долгой «Зимы недовольства», когда госпожа Тэтчер в апреле въехала на Даунинг-стрит, 10, а июньские экзамены становились все ближе, общее уныние, охватившее университет, странным образом ослабило эту взаимную ненависть. Как-то вечером на заседании студенческого собрания мы договорились вместе поработать над заданием по экономике. К раннему утру, когда с заданием было покончено, антипатия переросла в крепкую дружбу, которая сохранялась вот уже на протяжении многих лет[153].
– Чего ты хочешь от меня? – спросил Вассилис, когда мы остались одни в моем кабинете, явно нисколько не впечатлившийся ни обстановкой, ни тем фактом, что его друг стал министром финансов.
– Избавь меня от тюрьмы, Вассилис, – ответил я. Он меня понял. Министры финансов целиком во власти своих персональных помощников. Ежедневно они подписывают десятки документов, указов, контрактов и назначений. Выше человеческих сил вникать во все, что подписываешь. Достаточно, чтобы твой помощник недосмотрел (по оплошности или по злобе) – и тебя ждут гнев общественности и повестка в суд.
Вассилис без раздумий согласился и, едва я добился его перевода в мой штат из правительственного Центра экономических и плановых исследований, приступил к работе. Встречи сменяли одна другую, а Вассилис бродил по коридорам министерства, выясняя, как сказал бы Ленин, с чего начать и что делать, и оценивал, разделяют ли сотрудники министерства мои идеи или препятствуют их реализации.
Швейцарский сыр
Норман Ламонт однажды обронил ставшую знаменитой фразу: дескать, правительство Джона Мейджора, из состава которого его недавно вывели, осталось «при власти, но без власти». Как мне выпало объяснять ему несколько лет спустя, уместность его замечания достигла максимума применительно к греческому правительству в целом и к моему министерству в частности. Дело было не только в том, что, подобно любому другому правительству, мы действовали, подчиняясь яростным прихотям рынка. Все было намного, намного хуже.
Как рассказывалось в разделе «Подкормистан 2.0» главы 2, условия второго кредита, который выделялся поэтапно в 2012–2014 годах, предусматривали сокращение социальных расходов, а также покушение на суверенность греческого государства, например на контроль над основными департаментами министерства финансов. Помимо создания Всегреческого фонда финансовой стабильности (HFSF), который после 2012 года завладел мажоритар