препирательств, назначение Антониса Стергиотиса было одобрено парламентом по моей рекомендации[168].
Далее обсуждение затронуло коррупционные действия влиятельных компаний. Доброхоты из ассоциации промышленников Северной Греции предупредили меня о предположительном картельном сговоре ряда торговых сетей, нефтеперерабатывающих и прочих компаний – под предлогом того, что такие действия вредят экономике. К примеру, торговые сети требовали от мелких производителей платить за размещение товаров на полках – за «рекламу», как это называлось, – фактически вынуждая снижать цену. В результате производителей облагали налогами, отталкиваясь от объявленных, более высоких цен, а сети клали разницу себе в карман. Также у меня были весомые основания считать, что один нефтеперерабатывающий завод экспортирует в Болгарию очищенный бензин на 300 миллионов евро в год, хотя Болгария сообщала об импорте не более 100 миллионов евро. «Куда деваются еще двести миллионов?» – спросил я у своего информатора. Он саркастически ответил: «Видимо, их выливают в канаву на ничейной территории между Грецией и Болгарией». Имелось в виду, что автоцистерны благополучно покидают Грецию с полным комплектом документов на экспорт, а затем возвращаются обратно по тайной грунтовой дороге, не пересекая болгарскую границу. Затем бензин продается в Греции без уплаты НДС и налога на топливо.
Коррупция в наших министерствах позволяла этим схемам функционировать исправно на протяжении многих лет. Вассилис рассказал, что корпорациям на этом фронте противостоит одиночка по фамилии Ракинцис, официальный государственный омбудсмен, чьи обязанности предполагали координацию борьбы с взяточничеством. Я пометил себе, что нужно с ним встретиться, увеличить объем ресурсов в его распоряжении, а также сделать то, чего не делали ранее: устроить совместную пресс-конференцию и объявить, что министерство финансов отныне оказывает всемерную поддержку омбудсмену и его аппарату.
Последним пунктом нашей повестки в ту ночь стали греческие банки. Я попросил коллег поделиться мыслями о том, чего ждать от неизбежной конфронтации, которая начнется, когда я представлю план «европеизации» наших банков в ЕС. Вассилис по своему обыкновению перебил меня: «Они уже взбрыкнули, Янис», – сказал он и предъявил указ, доставленный из офиса вице-премьера и зарегистрированный секретарем кабинета министров. В этом документе говорилось, что все вопросы касательно греческих банков передаются из министерства финансов в ведение канцелярии вице-премьера.
– Не говори, что я тебя не предупреждал, – добавил Вассилис. – Драгасакис взял своих дружков-банкиров под крыло, чтобы прикрыть их от тебя.
Что ж, он вряд ли преувеличивал, однако у меня по-прежнему не было рычагов воздействия, и приходилось подчиняться Драгасакису.
Перед завершением совещания я попросил заглянуть к нам председателя совета экономических консультантов Хулиаракиса. Он явился через четверть часа, явно недовольный тем, что ему пришлось покинуть собственный кабинет дальше по коридору. Мне предстоят тайные встречи с ведущими представителями «Тройки», сказал я, потому не помешало бы иметь в своем распоряжении черновик аналитического отчета по приемлемому уровню задолженности (DSA), на основании которого можно затевать переговоры по реструктуризации долга, приоритетные для нашего правительства. Хулиаракис вышел и вскоре вернулся с двухстраничным документом – отчетом DSA, составленным МВФ. Учитывая, что мы взялись за работу всего три дня назад, никто и не ждал от него собственноручно подготовленного отчета. Но меня поразило, что он принялся отстаивать точность и значимость документа МВФ, хотя я знал, что сам фонд считает этот отчет некорректным. Очень вежливо я попросил Хулиаракиса перепроверить цифры и принести исправленный отчет. Он молча кивнул и удалился.
Наконец-то этот день закончился. Я рухнул на красный диван, рядом с Вассилисом. Давно наступила суббота, 31 января, на часах было 3 ночи.
– Думаю, мы сегодня хорошо поработали, Вассилис, – произнес я.
Он покосился на меня.
– Да, ты справился неплохо, но я готов поспорить, что через полгода Драгасакис будет премьером, а Хулиаракис займет твое место.
– Может быть, – я улыбнулся. – По крайней мере, мы будем знать, что сделали все возможное, а они только пакостили.
Тем вечером я вернулся домой впервые за семьдесят два часа. Позволил себе прогуляться в одиночестве. Прогулка заняла не более двадцати минут: мимо большого бюста Мелины Меркури напротив ворот Адриана, направо к театру Ирода, затем круто налево у нового музея Акрополя – и я дома. Несколько пешеходов и один таксист заметили меня и приветствовали, показывая большие пальцы. Эти одинокие прогулки от министерства до квартиры и от Максимоса до площади Синтагма быстро стали для меня источником вдохновения и надежды.
Размышляя о минувшем дне и раздумывая на предстоящим заграничным турне, я вспомнил слова Т. С. Элиота: «Если не подняться над собой, как узнать, какого ты роста?»
Затишье
Разбудил меня стук в дверь около 11 утра. Это пришла Эсмеральда, дочь Данаи, проверить, как я обхожусь один. Где я провел последние три дня? Все ли со мной в порядке? Я заверил ее, что у меня все хорошо. Она сказала, что зеваки толпятся на улице, норовят заглянуть в окна нашей квартиры на первом этаже, пытаясь разглядеть интерьеры, а самые смелые из них фотографируют друг друга верхом на моем мотоцикле. Еще Эсмеральда по-матерински предупредила меня, чтобы я оделся, прежде чем идти на кухню и варить кофе.
В Париж предстояло выдвигаться ближе к вечеру, а пока я собирался подготовить одностраничный технический, совершенно неофициальный документ по реструктуризации долга. Я знал, что чиновники, с которыми меня ждала встреча, всячески стараются создать впечатление, будто наше правительство намерено потребовать списания всех долгов (разумеется, для них это было политически невыполнимо). В своем неофициальном документе я стремился показать, что мы вполне можем договориться ко взаимной выгоде. На протяжении многих лет я руководствовался, насколько получалось, знаменитыми строками Адама Смита[169]: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах»[170].
В данном случае было бы напрасной тратой времени взывать к кредиторам с мольбами проявить снисхождение, утверждать, что с Грецией обращались несправедливо, или ссылаться на некое моральное право греков притязать на облегчение долгового бремени. «Тройка» и ее присные прекрасно знали, как ЕС вел себя с греками, и, по большому счету, им было на это наплевать. Моя задача состояла в том, чтобы выиграть войну, а не устраивать публичные дебаты. Потому пришлось перечислить для кредиторов их собственные выгоды от реструктуризации.
В своей неофициальной записке (см. Приложение 4) я постарался показать, что отказ от продления текущих мнимо спасительных кредитов послужит интересам кредиторов. В документе обосновывалась простая идея размена долгов, реализация которой обошлась бы кредиторам, в политическом и финансовом отношении, гораздо дешевле сохранения того порочного круга, что сформировался в 2010 году, или свержения нашего правительства, о чем Йерун Дейсселблум намекал накануне.
Закончив, я позвонил Ксении, своей одиннадцатилетней дочери, которая живет в Сиднее.
– Папа, – сказала она, прежде чем я успел поздороваться, – ты понимаешь, что разрушил мою жизнь?
По всей видимости, папарацци разыскали ее школу и теперь бродили толпами под окнами, ловя случай сделать снимок дочери министра финансов Греции. Я попытался утешить Ксению, но мои попытки провалились.
– Почему ты не можешь просто подать в отставку? Так жить невыносимо, – пожаловалась она. Я попросил ее не переживать: уже очень много людей упорно добиваются моей отставки. Почему-то мои слова нисколько Ксению не порадовали.
Когда Ксения отключилась, тишиной квартиры мне помешало наслаждаться нараставшее беспокойство. Поддержат ли Алексис, Паппас и Драгасакис мои предложения по реструктуризации долга? Да, они соглашались с исходной логикой в рамках наших договоренностей и вроде бы дали мне карт-бланш на выставление таких предложений ЕС. Однако до моего назначения позиция СИРИЗА по государственному долгу сводилась, по сути, к требованию незамедлительного и безоговорочного его списания. Минимум половина партийцев до сих пор настаивала на одностороннем урезании долга, большинство даже не понимало необходимости реструктуризации, а руководство партии ограничивалось договоренностью со мною на словах; несложно было вообразить, как у меня выбивают почву из-под ног, пока я веду схватки за границей.
Единственным коллегой, которому я полностью доверял и который целиком поддерживал мои предложения по реструктуризации долга, был Евклид Цакалотос. Будучи активистом СИРИЗА, он мог бы изложить суть моих идей однопартийцам, объяснить, что это на самом деле разумная стратегия по облегчению долгового бремени Греции, в котором страна нуждалась, а канцлер Меркель при таком раскладе не окажется в политически невозможной для нее ситуации. Еще час я готовил обзор для Алексиса, с копией на Паппаса и Драгасакиса, рассчитывая заручиться их поддержкой, поясняя свои предложения и приводя доводы, которые могут понадобиться троим лидерам на заседании центрального комитета СИРИЗА и кабинета министров, чтобы успокоить тех, кому вздумается упрекнуть меня в недостаточном революционном пыле или в желании капитулировать.
Миновал полдень, когда я наконец покончил с делами, дописал неофициальную записку и обзор для Алексиса, а также ответил на несколько срочных телефонных звонков. Я прикинул, что у меня есть около полутора часов, а затем придется вернуться в министерство, откуда мы на машине (крохотный десятилетний «Хендэ» вместо былого «BMW») поедем в аэропорт. Моя сестра прислала эсэмэску: наш девяностолетний отец гостит у нее, может, я выкрою время и тоже заеду? Хорошая мысль, так я повидаю сразу всех родственников – отца, сестру, ее мужа и мою восьмилетнюю племянницу. Я прыгнул на мотоцикл и пять минут лавировал по улицам, благо днем субботы трафик был невелик.