Еще до моего приезда в Лондон Норман Ламонт, который принял на себя часть функций посредника, дал понять, что Осборн будет признателен, если я воздержусь от публичной критики его экономической политики.
– У нас сейчас предвыборная пора, атмосфера очень напряженная, – пояснил Норман.
– С учетом того, что я заинтересован в поддержке Джорджа, мне нет смысла критиковать его политику, – ответил я.
Накануне нашей встречи канцелярия Осборна разъяснила прессе, что у канцлера казначейства имеются веские основания для переговоров со мной: дескать, он считает, что долговой кризис в Греции несет «наибольшие риски для мировой экономики».
Благодаря этим приготовлениям визит прошел совершенно гладко. Разговор на Даунинг-стрит, 11, получился дружелюбным и по существу. Осборн сумел меня заинтриговать, высказав легкую критику по поводу собственного обращения с британской экономикой. Я не ожидал подобной откровенности с его стороны перед левым министром финансов, и эти сомнения в своей правоте, эта саморефлексия меня приятно порадовала. Он признал, насколько важно для него было заручиться поддержкой Банка Англии «на каждом шагу», и сочувственно улыбнулся, оценив мое затруднительное положение, принципиально отличное в этом отношении. Он согласился с тем, что политика, навязанная Греции «Тройкой», привела через жесткую экономию к кошмарным последствиям. У меня возник соблазн поделиться мнением, что британская версия этой политики аскетичности тоже обернется против правительства, но вежливость и нежелание спугнуть удачу меня остановили. Вместо этого мы стали обсуждать, что, как нам представляется, следовало сделать с евро.
Здесь уже Джордж Осборн находился в некотором затруднении. Его товарищи-тори отвергали общую европейскую валюту – даже те, кто хотел, чтобы Британия осталась в ЕС. Сам Осборн также мог сказать о евро мало что позитивного, однако, когда я дерзнул предположить, что крах евро плохо скажется на британской экономике, он не замедлил со мной согласиться. Я поделился с ним своими ощущениями:
– Знаете, я как бы оказываюсь един в двух лицах, постоянно предлагая меры по спасению валюты, против введения которой всегда выступал. Но я верю, что даже у тех из нас, кто наиболее критично относится к евро, есть моральный и политический долг. Мы должны попытаться исправить ситуацию, просто потому, что крах евро обернется болью для множества людей.
В какой-то степени позицию Осборна по евро тоже можно было назвать парадоксальной. Будучи евроскептиком и противником единой валюты, он отчетливо понимал, что крах евро приведет к нестабильности и вызовет прилив дефляции в британской экономике. Единственный способ защитить Великобританию заключался в спасении евро. Следовательно, нужно было обеспечивать усиление интеграции еврозоны, то есть добиваться того, против чего упорно и упрямо выступало большинство тори. Отстаивая радикальные шаги для спасения валюты, которая нам обоим была не по душе, Осборн терял друзей среди британских евроскептиков-правых, а я терял друзей среди моих левых товарищей. Несмотря на идеологическую пропасть, которая разделяла его и меня, кризис, вызванный смехотворной денежной архитектурой единой Европы, усадил нас в одну лодку.
Переговорив по большинству важных вопросов, мы Джорджем и Евклидом стали пить английский чай и перешли на менее насущные темы. Осборн счел нужным похвалить мой английский.
– Спасибо, Джордж, но оставьте свои комплименты для Евклида, – сказал я. Поскольку Евклид вырос в Лондоне, английский был для него как родной. Наибольшее впечатление на Джорджа произвело то обстоятельство, что Евклид окончил школу Святого Павла на берегу Темзы, в которой учился и сам Осборн. Едва они пустились в воспоминания, мне почудилось, что я угодил на встречу выпускников. После этого, стоило Евклиду упомянуть о моих приятелях-тори, я поддевал его насчет английской школы.
Когда мы прощались, я постарался внушить нашему хозяину напутствие: было бы замечательно получить его поддержку в ЭКОФИН, то бишь в Совете ЕС по экономическим и финансовым вопросам, применительно к отмене реализации в Греции той политики, которую мы оба признали абсурдной. Осборн утвердительно кивнул, но впоследствии, в нужный момент, и не подумал помочь; он выбрал для себя тактику маленького англичанина и никогда ничего не говорил в Брюсселе, если того не требовали сугубо внутренние британские интересы, в особенности интересы Сити. К слову, именно в Сити мы направились далее ради встреч с лондонскими финансистами, организованных моими знакомыми в «Дойче банк». Смогу я убедить их или нет, станет очевидно на следующее утро – в новостной ленте агентства «Блумберг» по всему миру. А пока мы с Евклидом шли от двери дома номер 11 к нашему «Ягуару», нас снова слепили вспышками фотографы, из-за плеч которых выглядывали телекамеры.
Мы вернулись в отель полчасика передохнуть перед очередным этапом марафона, и тут зазвонил мой мобильный телефон.
– Где, черт возьми, ты раздобыл это пальто? – спросила Даная. Она звонила из Остина, где ее известили о смене моего имиджа друзья, смотревшие утренние новости.
– А что в нем плохого? – возмутился я. – По-моему, выглядит очень даже симпатично.
Ее реплика показала, насколько все серьезно.
– Похоже, мне пора бросать Остин и немедленно возвращаться, – сказала она.
Угу, ответил я про себя. Возвращайся как можно скорее, вот только мои причины торопить твое возвращение не имеют никакого отношения к стилю одежды.
Ублажая джинна
В большом зале собралось более двухсот представителей всевозможных финансовых структур. Представитель «Дойче банка», грек по происхождению, любезно организовавший это мероприятие, произнес краткое вступительное слово. Вместо того, чтобы вещать со сцены, я решил бродить по залу с микрофоном в руках. Когда я начал говорить, мне живо и мучительно вспомнилось блестящее замечание из колонки Эмброуза Эванс-Притчарда, экономического колумниста «Дейли телеграф»: «Бедственное положение Греции ужасно, но не выглядит трагичным в древнеафинском значении этого слова. Судьба страны по-прежнему находится в ее собственных руках. Благодаря умелой стратегии все может закончиться улыбками, а не слезами».
Моя стратегия в данном случае была предельно проста: рассказывать как есть, без сомнений и умолчаний, признавая слабости нашего правительства. Ничто не вдохновляет финансистов сильнее, чем сочетание честности и умных финансовых планов.
Честность означала, что я не стану прятать голову в песок по двум вопросам. Во-первых, я сказал, что греческое государство обанкротилось в 2010 году, и никакие меры жесткой экономии или новые кредиты не могут изменить этого факта. Я видел по их лицам, что они облегченно выдохнули, узрев перед собой министра финансов Греции, который, в отличие от всех своих предшественников, не пытается внушить, будто греческое государство благополучно преодолело кризис и постепенно восстанавливается. Эти люди знали правду и были рады услышать, что я ее признаю.
Во-вторых, я сказал, что в кабинете министров нет общей позиции. Да, некоторые жаждут «Грексита», они не заинтересованы в переговорах с ЕС и МВФ, убеждены, что ничего хорошего из этого не выйдет, а потому хотят попросту отделаться от остальной Европы. Зато другие, сплотившиеся вокруг премьер-министра, считают наиболее важным переговоры с ЕС при сохранении членства в еврозоне. Далее я добавил позитивную ноту: этот раскол не повлияет на переговоры, которые будет проводить моя собственная команда. Сторонники «Грексита» не станут мешать, они проявят терпение и дадут нам шанс продемонстрировать, что справедливое соглашение вполне возможно. Пока официальные кредиторы Греции, то есть ЕС и МВФ, готовы заключить взаимовыгодное соглашение, финансовому сообществу не стоит опасаться моих коллег по левой платформе в правительстве.
Далее я перешел к финансовым выкладкам, содержавшимся в моем тексте. Учитывая финансовую компетентность аудитории, я рассуждал гораздо более подробно, чем при других слушателях, дабы финансисты уверились, что я точно знаю, о чем говорю; подобные предложения они могли бы выдвинуть и сами, представься им такой случай.
В завершение я коснулся темы, близкой сердцу неолиберально настроенных финансистов, а именно приватизации. Начал я с признания вероятности того, что многие присутствующие в зале, будучи моими идеологическими и политическими противниками, не согласятся с моими взглядами на преимущества или недостатки приватизации. Но я уверен, что мы все согласны: глупо продавать активы, когда цены упали до минимума; спешные распродажи имущества покупателям, которые не желают инвестировать, а заинтересованы всего-навсего в скупке активов по бросовым ценам, являются порочной идеей. Учитывая тяжелые обстоятельства, в которых мы оказались, я заверил, что наше правительство не собирается руководствоваться идеологией; если меня спросят, выступаю ли я «за» или «против» приватизации, мой ответ будет таков: «Все зависит от конкретного актива – порта, железной дороги, пляжа или энергетической компании». Пляжи я бы никогда не продал, точно так же, как никогда не продал бы Парфенон. А приватизация электросетей, как известно, обычно чревата экологическими проблемами и социальными конфликтами. Но что касается портов и аэропортов, тут я бы опирался на четыре критерия: сколько денег покупатель обязуется инвестировать в актив; готов ли он соблюдать права работников на представительство в профсоюзе, на достойную заработную плату и условия труда; заботится ли он об экологии и готов ли содействовать развитию малого и среднего местного бизнеса. Если эти четыре критерия выполняются, у меня нет причин возражать против приватизации; более того, я стану активно за нее бороться.
Когда предложили задавать вопросы, вскинулось целое море рук. Более двух часов я ходил по залу, отвечая на каждый из них. Некоторые были откровенно враждебными, другие – дружелюбными. Я старался исчерпывающе отвечать на все. Если судить по громким аплодисментам в конце встречи, свою работу я сделал как положено.