Пришлось напомнить о позиции президента Еврогруппы. Я поведал, как Дейсселблум угрожал мне закрытием греческих банков в моем кабинете, всего через три дня после того, как я вступил в должность.
– Сами понимаете, веселого мало, – сухо заключил я.
Вольфганг очевидно рассердился.
– У Йеруна не было причин ехать в Грецию. Никто его не посылал.
Искренняя злость Шойбле убедила меня в том, что Йерун действовал по собственной инициативе. Вероятно, он проявил самостоятельность в расчете на легкую победу; что ж, инициатива, как известно, наказуема, и его хозяин справедливо на него разгневался.Под градом упреков ловлю похвалу
На положенной по протоколу пресс-конференции Вольфганг вновь принял суровый публичный облик и сообщил собравшимся журналистам, что мы провели полезную встречу, в ходе которой он «разъяснил» Греции, что у той имеются «обязательства» и их необходимо соблюдать, вне зависимости от того, какая партия формирует правительство.
– Мы согласились не соглашаться, – заявил Шойбле, развеяв всякое предположение о том, что дискуссия позволила нам найти общий язык.
– Мы не согласны даже в этом, – вставил я.
Мне хотелось дать понять, что Шойбле не желал обсуждать никакой конкретики, однако ситуация изменилась: Греция обзавелась министром финансов, который не готов брать под козырек только потому, что греческое государство обанкротилось. Далее я сделал заявление, направленное на преодоление наметившегося раскола между обычными немцами и обычными греками.
– Кое-кто грезит наяву, будто возможное решение проблемы заключается в разделении наших народов, – сказал я.
К счастью, сегодня я нахожусь в гостях не только у министра финансов крупнейшей европейской экономики. Прежде всего, я нанес визит европейскому государственному деятелю, для которого единство Европы есть проект всей жизни; за деятельностью и усилиями этого человека по объединению Европы я с неослабевающим интересом слежу с 1980-х годов. Сегодня я сообщил министру Шойбле, что в лице моего правительства он обрел потенциального партнера, готового искать способы решения различных проблем, затрагивающих не одну Грецию, но Европейский союз в целом.
Затем я повернулся к Вольфгангу.
От нашего правительства вы вправе ожидать рациональности. Вы вправе ожидать предложений, которые будут ориентированы на интересы не обычного грека, а на интересы обычного европейца – не важно, немца, словака, финна, испанца или итальянца. Вы вправе ожидать от нас непоколебимой приверженности общему делу, откровенности и честности, без каких-либо тактических хитростей и уверток. Таковы обязательства, которые мы готовы принять. Взамен мы просим поделиться с нами наиболее, пожалуй, ценным товаром, а именно временем. Мы просим о короткой паузе, за которую наше правительство сможет подготовить для наших партнеров – МВФ, ЕЦБ и Европейской комиссии – всеобъемлющие предложения и составить «дорожную карту» на краткосрочную, среднесрочную и долгосрочную перспективы.
Что касается вызовов перед ЕС как таковым, я заметил, что следует уважать достигнутые и заключенные договоренности, дабы не погубить нежные ростки демократии. Будучи недавно в Париже, я сказал французскому министру финансов, что словно вернулся домой, что Франция для греков – один из источников духовности. В Берлине я испытал схожие чувства, ведь на протяжении без малого двух столетий земля, породившая Гёте, Бетховена, Гегеля и Канта, служила источником вдохновения для греков, каких бы политических взглядов они ни придерживались. Но есть и нечто большее, что связывает Грецию и Германию.
Как министр финансов в правительстве, которое столкнулось с чрезвычайными обстоятельствами, вызванными чудовищным долговым кризисом, я считаю, что немецкий народ способен понять нас лучше, чем какой-либо другой. Людям, обитающим на этой земле, прекрасно известно, какова вероятность того, что разруха в экономике заодно с продолжительным национальным унижением и бесконечной безнадежностью обернутся в один трагический день возвышением нацизма. Когда вернусь сегодня вечером в Афины, я приду в парламент, в котором третья по представительству партия – это нацисты. Когда наш премьер-министр возложил венок к памятнику героям в Афинах сразу же после принятия присяги, это был осознанный акт противодействия возрождению нацизма[188]. Германия может гордиться тем, что она искоренила нацизм. Увы, жестокая ирония истории состоит в том, что ныне нацизм поднимает свою уродливую голову в Греции, стране, которая в 1940-х годах вела против него отчаянную борьбу. Нам нужна помощь немецкого народа в противостоянии с мизантропией. Нам нужны друзья в этой стране, чтобы мы оставались стойкими приверженцами послевоенного устройства Европы; чтобы никогда больше депрессия наподобие той, которая случилась в 1930-х годах, не разделяла гордые европейские страны. Мы твердо намерены выполнить свой долг в этом отношении. И я убежден, что наши европейские партнеры нас поддержат.
На следующий день немецкая пресса раскритиковала меня за то, что я осмелился упомянуть нацистов в присутствии министра финансов Германии – да еще в бывшем здании авиационного министерства Геринга. Между тем греческие националисты восхваляли меня за то, что я назвал Шойбле нацистом. Вот уж дилемма – чего больше пугаться, упрека или похвалы?
«Сименс»
Нам с Вольфгангом начали задавать вопросы. Один из вопросов касался компании «Сименс», немецкого промышленного концерна, и человека по имени Михалис Христофоракос, который возглавлял представительство концерна в Греции. Несколько лет назад случился скандал: в ходе расследования, которое начали США, возникло предположение, будто Христофоракос подкупал греческих политиков ради получения «Сименс» греческих государственных контрактов. Вскоре после того, как греческие власти затеяли собственное расследование, Христофоракос сбежал в Германию, где и был арестован. Однако немецкий суд препятствовал его экстрадиции в Афины.
– Скажите, министр, – спросил журналист, – вы не объяснили вашему немецкому коллеге, что немецкое правительство обязано помочь греческому в ликвидации коррупции, экстрадировав господина Христофоракоса в Грецию?
Я попытался дать взвешенный и разумный ответ:
– Уверен, что немецкие власти понимают важность содействия нашему ослабленному государству в борьбе с коррупцией. Также я уверен, что мои коллеги в Германии сознают, насколько важно, чтобы нигде в Европе не применялись двойные стандарты.
А что сказал доктор Шойбле? С безразличным видом он изрек, что данный вопрос не относится к компетенции министерства финансов. Безусловно, он был прав с формальной точки зрения. Однако сам случай с «Сименс» и стремление Шойбле умыть руки наглядно показали, что именно грозит Греции и всей Европе.
Как мне часто доводилось отмечать, на севере Европы широко распространено убеждение, будто континент заселен трудолюбивыми законопослушными муравьями, с одной стороны, а также ленивыми, избегающими уплаты налогов стрекоз; все муравьи живут на севере, а зловредные стрекозы почему-то обитают преимущественно на юге. Реальность же оказывается гораздо более запутанной и зловещей. Коррупция не ведает границ, существует как на севере, так и на юге. Это касается и транснациональных корпораций, связи которых с истеблишментом давно преодолели национальные границы. Отчасти справиться с этой разветвленной сетью мешает нежелание истеблишмента признавать ее истинную природу. Когда Христофоракоса обвинили в том, что он подкупал политиков, я ничуть не удивился: по любопытному стечению обстоятельств мой собственный дядя ушел в отставку с того же поста в «Сименс» в конце 1970-х годов, под давлением обвинений в том же самом проступке. Вместе с миллионами греков я возмущался тем, что немецкие власти отказываются выдать Христофоракоса греческому правосудию. Еще больше возмущал тот факт, что в Афинах Стурнарас, мой бывший друг, который занимал тогда пост министра финансов, внес на рассмотрение парламента 28 августа 2012 года предложение о досудебном урегулировании инцидента с «Сименс», тем самым снимая все обвинения в адрес компании и готовя почву для оправдания как Христофоракоса, так и тех греческих политиков, чьи карманы он, что вытекало из данных расследования, набивал.
Эта совместная пресс-конференция с Шойбле положила начало информационной травле, особенно в Германии, где меня выставляли «антигерманистом», противником реформ, самовлюбленным защитником греческой расхлябанности и неэффективности. Хорошо известно, что если ложь повторять неоднократно, она прилипает. Через несколько месяцев после моей отставки Евклида стали характеризовать в прессе как здравомыслящего, ответственного, прежде недооцененного министра, который добился возвращения к переговорам и спас Грецию от моего дилетантского упрямства. При этом опускалось, что Евклида и Алексиса фактически вознаградили за прекращение сопротивления не только идеологии Подкормистана, но и попыток разрушить могущественную сеть, которая связывает такие компании, как «Сименс», с банками и политиками Греции и Германии.
В момент, когда я пишу эти строки, Михалис Христофоракос продолжает жить на свободе в Германии; Стурнарас по-прежнему занимает должность председателя правления центрального банка Греции, а скандал с концерном «Сименс» до сих пор не обернулся обвинениями и судебным преследованием ни для одного из политиков. Доктор Шойбле и Евклид продолжают имитировать переговоры, которые все надежнее загоняют Грецию в долговую кабалу, а в греческом парламенте, что удивительно, рассматривается обвинение в государственной измене – против меня.Ватерлоо социальной демократии
После Вольфганга Шойбле меня принял в министерстве экономики Зигмар Габриэль. Почти все ждали, что это будет, так сказать, бальзам на душу, что обходительный вице-канцлер и лидер СДПГ утешит меня после жестокой схватки в министерстве финансов. Но сам я не предавался подобным мечтам, в том числе памятуя об ужине накануне вечером с сотрудниками Габриэля, Йоргом Асмуссеном и Йеромином Цеттельмайером.