Пока я изучал материалы, которые собирался включить в свою презентацию на заседании Еврогруппы, поступило электронное письмо от Виллема Буйтера, старшего экономиста «Ситигруп»: он сообщал, что готов нам помогать, и негодовал на решение ЕЦБ отозвать наше обращение «так рано». Несколько часов спустя Пол Кругман затронул тот же вопрос в своей колонке в «Нью-Йорк таймс»: «Быть может, немцы полагают, что способны повторить ход событий 2010 года, когда центробанк заставил Ирландию принять программу жесткой экономии, угрожая в противном случае изолировать ее банковскую систему. Но такое давление вряд ли подействует на правительство, которое воочию видело последствия мер жесткой экономии и которое пришло к власти на обещании исправить нанесенный урон».
Как раз на это я и надеялся, уповая на то, что наше правительство выстоит и не поддастся на попытки Берлина настроить ЕЦБ против нас. Единственное возражение у меня вызвало название колонки Кругмана – «Трусливая игра». На протяжении многих лет я утверждал во всеуслышание, что наши отношения с кредиторами Греции в целом и с Берлином в частности нисколько не похожи на «трусливую игру»; ведь если проигравшим считается тот, кто моргнет первым, имеет смысл держатся до конца, когда думаешь, что рано или поздно твой противник сдастся. Однако в нашем случае, как признавал сам Кругман, у нас были все основания держаться зубами за принципы, даже если нам казалось, что канцлер Меркель и председатель правления ЕЦБ Драги будут делать то же самое. В этом состояла суть моих договоренностей с Алексисом.
Между тем контекст «Ровно в полдень»[192] (мы словно перенеслись в этот фильм) являлся губительным для нашего дела: он отвлекал мировое общественное мнение от реальных ставок в этом противостоянии, то есть от общего интереса всех европейцев. Чтобы хоть как-то исправить положение, я написал заметку для «Нью-Йорк таймс» под названием «Европе некогда играть»[193]. В этой заметке я выделил три пункта: во-первых, у меня, министра финансов обанкротившейся малой страны, попросту нет морального права блефовать; мне позволено лишь честно излагать экономические факты, предлагать меры по восстановлению Греции, объяснять, почему ее восстановление важно для всей Европы, и намечать те пределы, выходить за которые не дают логика и чувство долга. Во-вторых, как я объяснял ранее своим студентам, теория игр применяется только тогда, когда возможно четко определить мотивацию игроков. В покере или блек-джеке она работает на «ура», но в нашей нынешней ситуации, писал я, «весь смысл заключается в том, чтобы породить новую мотивацию, сформировать новое мышление, которое преодолевает узкие национальные рамки, стирает различия между кредиторами и должниками во имя общеевропейской перспективы и ставит общее европейское благо выше мелочной политики и догм, что только вредят вследствие стремления распространить их повсеместно, а также выше разделения на своих и чужих. Но как быть, если отказ [истеблишмента] уступить причинит греческому народу боль? Мое третье замечание таково: бывают обстоятельства, когда нужно поступать правильно, это не осмысленная стратегия, а простой выбор – так будет правильно… Можно счесть подобное отступлением от теории игр вследствие некоей радикально левой повестки. Но не надо ошибаться! Вспомним знаменитого немецкого философа Иммануила Канта, который учил, что разум и свобода избавляют от бремени целесообразности посредством совершения правильных поступков».
Помимо этой заметки и суматохи, связанной с подготовкой к заседанию Еврогруппы, имелось еще два отвлекающих фактора. Мне предстояло первое выступление в парламенте по случаю избрания нового спикера вкупе с запоздалым приведением к присяге меня и Евклида (церемонию отложили из-за наших поездок). Кроме того, ожидался визит посла США, которого должна была сопровождать делегация американского министерства финансов.
В полдень в пятницу, 6 февраля, я в одиночестве направился в парламент, ненадолго задержавшись на беседу с людьми на площади Синтагма. Признаюсь, вступать под своды здания парламента в качестве избранного депутата было очень приятно. Высокая женщина-полицейский сразу поняла, что я тут новичок, и провела по незнакомым коридорам ко входу в зал. Войдя внутрь, я внезапно очутился в окружении скамей; слева возвышался помост, над которым возносилась трибуна для выступлений. Передо мной располагались амфитеатром триста мест, по одному на каждого члена парламента, и их количество соответствовало численности спартанцев в битве при Фермопилах. В крайнем правом углу (знаменательный факт) я рассмотрел семнадцать депутатов «Золотой зари», которых легко было отличить по нарочито нацистскому стилю одежды.
Решение о назначении спикером Зои Константопулу являлось глубоко символичным. В свои два предыдущих парламентских срока эта поразительно высокая и не признававшая компромиссов депутат от СИРИЗА фактически в одиночку разоблачала грубые процедурные нарушения прежних правительств, добивавшихся одобрения законопроектов, на которых настаивала «Тройка». Голосуя за нее, греческие парламентарии, по сути, подтверждали, что никогда впредь наш парламент не станет безвольно и бездумно штамповать вредящие стране законы. Когда несколько минут спустя Зои велела мне подтвердить свою верность конституции и тем самым официально принять статус депутата, я ощутил, что теперь меня нисколько не страшат угрозы и стрелы, наложенные на тетивы луков в Брюсселе, Берлине и Франкфурте.
Именно в таком настроении я вернулся через площадь Синтагма в министерство, чтобы встретиться с послом США и делегацией, которую к нам направил из Вашингтона Джек Лью, министр финансов Соединенных Штатов. Джефф Сакс и Джейми Гэлбрейт неплохо поработали, отстаивая наши интересы перед ключевыми американскими чиновниками (Джанет Йеллен из ФРС, Самантой Пауэр из ООН и Дэвидом Липтоном из МВФ), призывая их помочь нам в достижении девяностодневной паузы без угроз нашей банковской системе и без напоминаний о платежах, на которые все равно не было денег; за этот срок мы рассчитывали подготовиться к переговорам. Памятуя о публичном заявлении президента Обамы вскоре после нашего избрания, не говоря уже о ядовитом письме Берни Сандерса Кристин Лагард, я был уверен, что Соединенные Штаты Америки станут для нас надежной опорой. Увы, моя встреча с послом опровергла эти ожидания чуда.
Ничто из сказанного послом не соотносилось с заявлением Барака Обамы, который предупреждал, что нельзя бесконечно давить на страны, переживающие разгар депрессии. Напротив, посол потрудился прочесть мне лекцию о том, сколь важно принять условия кредитной программы и согласиться с МВФ. Не понимаю, как это возможно, ответил я, поскольку сам МВФ признает, что греческая кредитная программа не реализуема без принципиальной реструктуризации долга и без смягчения текущей политики жесткой экономии. Более того, глава Европейского департамента МВФ Поул Томсен открыто сообщил мне на нашей встрече в Париже, что мы должны списать 53 миллиарда евро из госдолга Греции и изменить условия программы, чтобы минимизировать экономию и приступить к осуществлению реформ. Посол явно смутился, а я обратился к делегации американского министерства финансов и попросил ее членов высказать свое мнение на сей счет. Их ответы оказались гораздо более созвучным позиции президента Обамы, но вскоре посол вмешался в беседу и снова принялся изрекать бессмысленные тирады.
Не оставалось ни малейших сомнений в том, что по какой-то причине посол Америки в Греции придерживается мнения, которое расходится с мнением Белого дома и, возможно, министерства финансов США. Впрочем, позднее стало очевидным, что структура Джека Лью во многом сочувствует взглядам посла, а не взглядам своего президента. Тот факт, что Лью не пригласил меня в Вашингтон в первые недели моего пребывания в должности, вопреки словам президента Обамы в разговоре с Алексисом, должен был меня насторожить. Правда, в тот момент имело значение лишь одно. Когда Йерун Дейсселблум несколькими днями ранее попытался заставить меня подчиниться, я воспротивился. Поступить иначе теперь означало бы дать слабину, пойти против товарищей-европейцев и вообще затеять игру по двойным стандартам.
Глядя в окно, за которым зимнее аттическое солнце расцвечивало яркими красками здание парламента, я начал с того, что признался послу: у меня никогда не возникало желания стать министром. Да, я охотно взялся за эту работу, сказал я, но лишь из чувства долга перед моей страной, угодившей в кабалу, и единственным моим побуждением выступает стремление изменить условия нашего соглашения с ЕС и МВФ, дабы положить конец хищническим поползновениям и сделать это соглашение справедливым и выполнимым. Следовательно, соблюдение текущих условий данного соглашения попросту не обсуждается. Тут посол меня перебил, и на сей раз в его словах прозвучала неявная, однако вполне уловимая угроза. Из уважения к людям, которые назначили меня на должность, я счел себя обязанным поставить его на место.
– С тех пор, как я согласился на пост министра, мой кабинет сделался средоточием надежд и ожиданий миллионов людей. Но он не является моей естественной средой обитания. Она вон там, – я указал за окно на площадь Синтагма. – Там я был счастлив, митингуя против правительства, с тех самых пор, как мне исполнилось тринадцать. Если меня вынудят к тому, чтобы принять к исполнению провальную программу, обрекающую мой народ на прозябание в нынешних унизительных условиях, можете не сомневаться – я воспользуюсь возможностью вернуться на площадь как один из тысяч демонстрантов. И сделаю это с радостью.
Посол выслушал меня и вскоре откланялся. Я бы ничуть не удивился, если бы по возвращении в посольство он отбил такую телеграмму: «Варуфакис не слушает. Чтобы текущая программа продолжалась, нужно отстранить его от должности». Не знаю, кому бы он отправил это сообщение. В Государственный департамент? В Белый дом? Или в министерство финансов? К середине апреля я уже вычислил потенциальных адресатов.