– Ознакомьтесь и скажите, что вы думаете, – предложил он.
Я прочел текст. Этот документ оказался даже хуже того проекта, который мы отвергли на предыдущем заседании Еврогруппы. Он обязывал греческое правительство «завершить текущую кредитную программу» и допускал выполнение нами наказов наших избирателей только в рамках, «предусмотренных и допускаемых текущей программой». Все уступки, которые присутствовали в плане Юнкера, который я изучал ночью, и в плане Пьера, показанном мне несколько минут назад, исчезли без следа. Испарилось даже словосочетание «скорректированная программа». В этом варианте текущая программа не подразумевала вообще никакой свободы для нас.
Я сказал Йеруну то, что думал: прошлое заседание Еврогруппы зашло в тупик именно потому, что он настаивал на принятии заявления, которое было чуточку более реалистичным, нежели вот это. Потом повернулся к Пьеру, который опустил голову, и спросил:
– Что тут творится? Вы только что показали мне проект заявления, который я был готов подписать, не сходя с места. Вы комиссар ЕС по экономическим вопросам. Я – министр финансов государства-члена ЕС, пострадавшего от кризиса. Могу ли я рассчитывать на объяснения единственного в этом помещении человека, который официально представляет ЕС?[218]
Не глядя на меня, Пьер повернулся к Йеруну и предпринял первую и последнюю попытку спасти достоинство Европейской комиссии.
– Возможно, стоит объединить эти два проекта? – произнес он дрогнувшим голосом и взмахнул листком бумаги, который держал в руке.
– Нет! – отрезал Йерун тоном, в котором безошибочно определялась контролируемая агрессия. И прибавил столь же решительно: – Все, что можно было позаимствовать из вашего проекта, мы уже взяли.
Я посмотрел на Пьера. На кону стоит нечто очень важное, сказал я, нечто большее, чем судьба Греции, обсуждать которую собиралась Еврогруппа. Речь идет о компромиссе и взаимном уважении, а также о способности Европейской комиссии гарантировать соблюдение этих принципов.
– Скажите, Пьер, вы действительно намерены уступить и смириться вот с этим абсолютно чудовищным заявлением, вопреки мнению членов комиссии и вопреки тому проекту, который сами подготовили? – спросил я.
Его голос дрожал от волнения и стыда. Избегая зрительного контакта, Пьер ответил фразой, которую однажды, не исключено, высекут на надгробии Европейского союза:
– Как скажет президент Еврогруппы.
Йерун, заметно расслабившись, предложил мне вычеркнуть из документа слова и фразы, которые «не нравятся», и вписать свои варианты. Я достал из кармана ручку и взялся за дело. В первой строке заявления, после фразы «беспримерные усилия по исправлению ситуации, предпринятые Грецией и греческим народом за последние годы», я добавил: «К сожалению, восстановление не обрело устойчивости вследствие пороков текущей программы». Далее я зачеркнул обязательство «завершить текущую программу» и вписал обязательство «сотрудничать с европейскими и международными партнерами Греции с целью разработки и осуществления такой программы реформ и восстановления, которую греческий народ сможет принять и которой сможет управлять». Закончив, я вернул документ Дейсселблуму.
Президент Еврогруппы моментально взбеленился. Срываясь на крик, он обвинил меня в пустой трате времени и в попытках «торпедировать» второе заседание Еврогруппы; эти обвинения очень быстро разнесли по миру уважаемые журналисты, лишний раз подтвердив эффективность пропагандистской машины Брюсселя.
Я ответил вежливо, но твердо:
– Йерун, вы не в том положении, чтобы повышать на меня голос. На последнем заседании Еврогруппы вы нарушили свое обещание как президента помогать и советовать каждому новому министру финансов. Вместо того вы намеренно вводили меня в заблуждение, неоднократно угрожали, но наутро выяснилось, что ваши угрозы – пустышка. Я настоятельно советую вам впредь воздержаться от подобного тона. Если не прислушаетесь к этому предупреждению, у меня не останется выбора, и я предам ваше скандальное поведение огласке.
Йерун немедленно утихомирился. Мол, с ним такое бывает, в моменты стресса он порой чрезмерно возбуждается.
– Ладно, со всеми случается.
Зримые признаки вражды исчезли. Йерун посмотрел на часы. Стало понятно, что мы уже опоздали к началу заседания.
– Давайте поторопимся, – сказал он; ведь каждая минута нашего отсутствия в зале означает появление новых беспочвенных слухов. По пути к двери он добавил, что, поскольку нынешнее заседание вряд ли закончится общим согласием, не стоит его затягивать, чтобы минимизировать ущерб. Мне пришло на ум, что сам-то он наверняка рассчитывал на какой-то ущерб, но я благоразумно промолчал.
Пьер тоже хранил молчание – с того момента, как Йерун забраковал его компромиссный вариант и до нашего появления втроем в зале заседаний. В ходе заседания Еврогруппы, косясь на него, я представлял себе, какой ужас испытал бы Жак Делор (или кто-то другой из отцов-основателей ЕС), доведись им увидеть воочию безобразную сцену в кабинете Йеруна. Слушая, как Пьер излагает на заседании позицию, навязанную ему Шойбле и Дейсселблумом, позицию, с которой он, как я точно знал, был не согласен, я слышал другое – скрежет, с которым ЕС катился под откос. Унижение Пьера олицетворяло для меня полное подчинение Европейской комиссии силам, не имевшим ни легального статуса, ни демократической легитимности. В последующие месяцы мы с Пьером оставались в дружеских отношениях и находили общий язык по всем важным вопросам, но наше согласие имело ту же ценность, что и проект, который Московичи все еще держал в руках, когда мы покидали офис Йеруна. С того самого дня всякий раз, когда Пьер или Жан-Клод Юнкер выражали желание нам помочь, я испытывал чувство страха, ибо понимал, что те, кто обладает реальной властью, безжалостно нас покарают, дабы преподать урок Московичи и Юнкеру и поставить Европейскую комиссию на место.
Несколько недель спустя Пьер начал рассказывать, что на встрече в офисе Дейсселблума 16 февраля 2015 года мы с Йеруном едва не сцепились и ему пришлось вмешаться, чтобы драка не началась. Позже в своих мемуарах он написал, что со мной невозможно договориться, и порадовался моему уходу из Еврогруппы. Могу только предположить, что это тщетная попытка скрасить собственный позор.
Важное событие
Эти пятнадцать минут в офисе Йеруна воспринимались мною как более долгий срок – и, конечно, были более знаменательными, – чем часы, проведенные на заседании Еврогруппы, которое началось с отчета о дискуссиях между нашими двумя техническими группами. Представители «Тройки», отпустив ряд вежливых комплиментов дееспособности моей команды, выразили «озабоченность» планами нашего правительства: дескать, эти планы не внушают уверенности в том, что мы сможем «успешно завершить текущую программу». Коротко говоря, заезженную пластинку принялись крутить в очередной раз.
А мне, как обычно, пришлось отвечать.
Наше нежелание соглашаться с формулировкой «продление текущей программы и ее успешное завершение» проистекает из твердой решимости моего правительства не давать обещаний, которые оно не в состоянии выполнить… Я мог бы, к примеру, успокоить всех, озвучив целевой показатель приватизации в размере 5 миллиардов евро, чтобы мы достигли соглашения. Но я знаю, что не смогу этого гарантировать. И предыдущие греческие правительства не могли гарантировать этого, поскольку цены на активы обвалились… Наша задача заключается в проведении коренных реформ, в которых нуждается моя страна, и в максимальном увеличении чистой приведенной стоимости наших долгов перед вами. Но если я приму приоритеты и матрицу текущей программы, то тем самым снова ускорю падение по дефляционной спирали и лишусь поддержки нашего народа; следствием этого будет полная утрата страной способности к реформированию… Надеюсь, вы поймете чувства недавно назначенного министра финансов страны, которая ощущает дефицит доверия в этом зале, и оцените мое нежелание давать невыполнимые обещания.
Произнося эти слова, я думал о народе Греции, о сторонниках европейского единства, а также о пресловутых рынках. Как они все отреагируют на известие о том, что и второе заседание Еврогруппы получилось бесплодным? Как они истолкуют этот результат? Мне подумалось, что наилучшим выбором будет сказать правду и не пытаться лукавить. На пресс-конференции я так и поступил и, стараясь оставаться по возможности вежливым, поведал миру о том, что на самом деле происходило за закрытыми дверями.
Рад сообщить, что переговоры проходили в духе товарищества, и это ясно свидетельствует об осознании общей цели… о стремлении создать единую основу для заключения справедливого и долгосрочного соглашения между Грецией, Европейским союзом и МВФ. Более того, я не сомневаюсь, что переговоры продолжатся завтра и послезавтра и не закончатся до тех пор, пока не будет достигнута эта договоренность. Но вы спросите меня – если так, почему мы не смогли согласовать текст заявления, по сути, декларации о намерениях, за принятием которой незамедлительно начались бы полноценные дискуссии?
Истинная причина заключается в принципиальных разногласиях по поводу того, каковы первоочередные задачи. Необходимо ли завершить текущую кредитную программу, на лозунге противодействия логике которой пришло к власти мое правительство, или следует откровенно поговорить с нашими партнерами и пересмотреть условия этой программы. Ведь, с нашей точки зрения и с точки зрения большинства здравомыслящих людей, эта программа не только не стабилизировала положение Греции, но привела к серьезному гуманитарному кризису и значительно затруднила проведение реформ, в насущности которых нет ни малейших сомнений. Напомню, что дефляционная спираль не ликвидируется теми методами, в которых Греция нуждается для разрыва порочной зависимости от кредитов своих партнеров и международных институтов.
В минувшую среду на предыдущем заседании Еврогруппы мы отвергли настойчивые требования смириться с «продлением и успешным завершением текущей программы». В поисках выхода из этого тупика президент Еврогруппы Йерун Дейсселблум и премьер-министр Греции Алексис Ципрас во второй половине дня (в прошлый четверг и перед саммитом ЕС) договорились совместно объявить, что стороны изучат возможность объединить условия текущей программы и планы нового правительства Греции по выстраиванию отношений с Европой. Это был настоящий прорыв.