Сегодня днем состоялся еще один прорыв. До заседания Еврогруппы я встретился с господином Московичи, которого хочу поблагодарить за его весьма позитивную роль в этом процессе; он показал мне свой проект итогового заявления, и я был готов подписать этот проект прямо у него в кабинете, поскольку в документе признавался гуманитарный кризис и формулировались условия продлении действующего кредитного договора в форме рассчитанной на четыре месяца схемы промежуточного финансирования как переходного этапа перед заключением нового соглашения Греции с ЕС, подготовка которого займет указанный период времени. Еще в проекте предусматривалось, что Европейская комиссия окажет Греции техническую помощь в проведении реформ. Исходя из достигнутого понимания, мы нисколько не возражали против подачи заявки на продление кредитного соглашения… Нашим единственным условием было следующее: не нужно просить нас о мерах, которые стимулируют рецессию в нынешних обстоятельствах, например урезать пенсии или повышать НДС.
К сожалению, за несколько минут до начала заседания Еврогруппы этот великолепный документ по инициативе президента Еврогруппы был заменен другим, вернувшим нас даже не в прошлый четверг, а в прошлую среду, когда от Греции требовали принять не продление кредитного соглашения, а самой кредитной программы… В этих условиях греческое правительство, по-прежнему желая проявить добрую волю и готовность к сотрудничеству, сочло невозможным согласиться с таким заявлением. Обсуждение продолжается.
Мы готовы сделать все возможное для достижения справедливого и честного соглашения в ближайшие два дня. Наше правительство примет все условия, которые видятся выполнимыми и которые не усугубят охвативший Грецию кризис. Никто не стремится загонять дискуссию в тупик, тем более что этот тупик не лучшим образом сказывается на репутации и благе всех народов Европы.
Уже второй раз за пять дней мы сказали «Тройке» твердое «нет». Оставалась всего дюжина суток до крайне нежелательных банковских каникул, способных растянуться до бесконечности, но мы показали, что не намерены отступать – и нисколько не блефуем.
«Военный кабинет»
Несмотря на все доказательства обратного, есть одна, но веская причина верить в то, что Европа способна создавать хорошие институты: это Европейский инвестиционный банк (ЕИБ). Данный банк принадлежит, так сказать, всем государствам-членам ЕС, а министры финансов этих стран являются его управляющими. На следующее утро после второго заседания Еврогруппы я имел честь участвовать в заседании правления ЕИБ. В своей «инаугурационной» речи я выразил энтузиазм по поводу потенциала ЕИБ и сказал несколько слов о том, как альянс ЕИБ и ЕЦБ способен вывести Европу из дефляционной спирали без каких-либо политических сложностей[219].
Немец Вернер Хойер, президент ЕИБ, горячо поддержал эту идею, но мой старый друг Джордж Осборн промолчал, озабоченный, наверное, волной еврофобии у себя дома; промолчал и Йерун Дейсселблум, которого, должно быть, занимали более важные проблемы, чем дефляция в Европе. Пришло время возвращаться в Афины.
Вернувшись домой, я наконец-то избавился от одиночества, которое не могло восполнить никакое количество адреналина. Даная прилетела из Остина, завершив наш переезд вопреки достойной награды бюрократической некомпетентности и волоките, причем не только в Греции, но и в Соединенных Штатах Америки. Следующие три поистине бешеных дня тот факт, что мы по-прежнему не могли провести вместе столько времени, сколько нам хотелось, мало что значил. Было вполне достаточно знать, что она рядом.
В Максимосе выяснилось, что сам Алексис, а также Паппас и Димитрис Цанакопулос, руководитель аппарата Алексиса, вне себя от ярости[220].
– А чего вы ожидали от «Тройки»? – недоумевал я. – Мгновенной капитуляции?
Димитрис окинул меня разочарованным взглядом.
– Согласись вы подписать МВ, вам пришлось бы сначала переступить через мой труп, – зычно изрек он. Паппас тоже потрясал кулаками, пускай и не в чей-то конкретный адрес. Что касается Алексиса, тот вел себя спокойнее остальных, но тоже порой терял самообладание и принимался браниться. Их возмущение было понятным и оправданным: мы только что выиграли честные выборы, но европейский истеблишмент попросту не давал нам абсолютно никакой возможности реализовывать предвыборные лозунги, реально управлять нашими министерствами и даже определять собственные приоритеты. Я сознавал, почему Димитрис разочаровался во мне: будучи «прилипалой» к СИРИЗА и имея тесные связи с американскими инсайдерами вроде Ларри Саммерса и Джеффа Сакса, я по умолчанию попадал в идеологически подозреваемые, мнился марионеткой, которая может погубить Алексиса.
В этой взрывоопасной атмосфере моим лучшим союзником оказался Спирос Сагиас, хитроумный секретарь кабинета министров; несмотря на наши многочисленные разногласия, мы сходились во мнении о том, что всякий разрыв с кредиторами должен быть следствием холодных расчетов. Между тем, дабы умиротворить чрезмерно возбужденных товарищей и успокоить их нервы, мне пришлось убеждать их, что я тоже полностью готов прервать переговоры с ЕС (раз уж с нами столь нагло и грубо играют), но следует тщательно выбрать момент для выступления, избегая случайных срывов, последствия которых уже не исправить. Пока не наступит назначенный срок, нужно прилагать все усилия к тому, чтобы у Драги и Меркель не появилось надежных оснований нас осуждать – сначала среди своих, а затем и перед всем миром.
Приходилось не только обуздывать горячие головы, но и ободрять робких. За пять лет жизни в Подкормистане персонал моего министерства приучился принимать подчиненность греческого государства «Тройке» как должное. Требовалось развеять эту привычку и дать людям понять, что они являются гражданскими служащими на службе суверенного государства. То же самое относилось к стране в целом: вся Греция нуждалась во вдохновении. После каждой пресс-конференции в Брюсселе, на которой я отвергал требования кредиторов, греки всех политических убеждений и склонностей как бы подпитывались самоуважением, однако было очень важно донести до мира, что в нашем новообретенном достоинстве нет места национализму или антигерманскому фанатизму.
Даже в лучшие времена двадцати четырех часов в сутках нередко оказывается недостаточно для того, чтобы справиться с горой дел, которые накапливаются во «входящих» у министра финансов. А теперь попробуйте вообразить деятельность министерства финансов страны-банкрота в разгар важнейших переговоров. Эти три дня в Афинах я делал все возможное, чтобы вникнуть в суть реализации внутренних проектов, которые мы запустили; упомянутые проекты многое значили в том числе для заключения потенциальной сделки с кредиторами – прежде всего речь шла о борьбе с уклонениями от уплаты налогов.
В среду, 18 февраля, я составлял два министерских доклада: один был посвящен взаимодействию моей команды с «Тройкой» в Брюсселе, сводил воедино наши предложения и предлагал исправления технического характера; второй же затрагивал реформу налоговых органов и, в более широком смысле, реформу системы государственного управления.
Одновременно с подготовкой этих докладов я вел переписку по электронной почте с Ларри Саммерсом, чьи влияние и поддержка могли пригодиться нашему делу. Совет, который дал мне Ларри, выглядел бессмысленно, если не сказать – бредово: мы должны предложить такую сделку, которая покажется победой Меркель и ЕС, но на самом деле послужит справедливости и истине. Легче сказать, чем сделать, подумалось мне, хотя я понимал, к чему клонит Ларри. Саммерс конкретизировал: обратитесь за шестимесячным продлением того кредитного соглашения, которое должно истечь – с катастрофическими последствиями для Греции – через десять дней. Я ответил, что тут есть загвоздка: срок в полгода охватывает июль и август, когда нам предстоит выплатить ЕЦБ 6,7 миллиарда евро и выкупить какое-то количество с его баланса (тех самых облигаций, которые я предлагал обменять на бессрочные – или на другие долгосрочные финансовые инструменты). Еще я рассказал Ларри об унижении Московичи на моих глазах, и этот рассказ подвел Саммерса к логичному выводу – мол, Европейская комиссия плавает кверху брюхом.
В ходе нашего долгого и подробного обмена мнениями стало ясно, что Ларри, прежде чем брать на себя обязательство помочь мне, хочет удостовериться, что моя позиция определяется прагматическими соображениями, а не отсутствием гибкости мышления. Как только это прояснилось, он пожелал узнать, можно ли доверять Алексису: готов ли тот согласиться на разумную сделку или будет упорствовать? Я заверил Саммерса, что Алексис заинтересован в достижении взаимовыгодного соглашения с ЕС ничуть не меньше меня самого. Но на серьезные уступки мы пойдем публично лишь тогда, когда другая сторона продемонстрирует намерение сделать то же самое. Уяснив для себя все эти «пролегомены», Ларри как будто уловил суть потенциальных переговоров и составил себе представление о нашей точке зрения. Под конец он посоветовал найти «поборника», авторитетного человека, симпатизирующего нашей позиции и такого, к кому станут прислушиваться в «верхних эшелонах власти».
– Я надеялся, что таким человеком станете вы, – ответил я. Этот ответ его, казалось, порадовал, и он пообещал привлечь к рассмотрению ситуации свои контакты в МВФ и ЕЦБ.
В тот же день Джефф Сакс позвонил мне и передал сообщение из канцелярии Вольфганга Шойбле. Сообщение оказалось крайне важным. Берлин сигнализировал о возможности прорыва. Выяснилось, что они могут предоставить нам отсрочку, если я соглашусь на четыре условия, а именно: заинтересованность в продлении кредитного договора не на полгода, а на семьдесят пять дней; признание «концепции приемлемого уровня задолженности»; готовность к «проведению структурных реформ для восстановления конкурентоспособности»; согласие на участие МВФ в «сделке с новыми параметрами».
Отлично, ответил я Джеффу, и стал поочередно разбирать эти условия. Их просьба о том, чтобы продление составило всего семьдесят пять дней, соответствовала моему стремлению к тому, чтобы итог (либо новое соглашение, либо окончательный разрыв) был достигнут, пока наше правительство продолжает пользоваться невероятной популярностью (рейтинг одобрения составлял около 75 %) и до истечения срока действия облигаций на балансе ЕЦБ (июль). Что касается просьбы признать «концепцию приемлемого уровня задолженности», я уточнил у Джеффа: