В том же письме Норман изложил свою оценку событиям последних нескольких дней:
Кажется, что ветер усиленно дует вам в лицо (прямо как Одиссею, да?), но все же вы, пускай с трудом, выгребаете против ветра. Думаю, ваш главный приз вы получите через четыре месяца, даже если придется слегка уступить по поводу краткосрочных «структурных реформ» (фраза, которую все используют, но никто не знает, что это значит). Во всяком случае, вы, как мне видится, вырвались далеко вперед, оставив малоприятного типа Шойбле за спиной.
Я не сомневался, что Вольфганг был вне себя от ярости из-за подобного публичного унижения. Я знал, что он ответит ударом на удар. Но я никак не подозревал, что первый нож он вложит в руку сотрудника моего министерства, а чуть позже нанесет удар через члена греческого «военного кабинета», в том же кабинете Максимоса, где от разговора с Алексисом в день присяги у меня на глаза навернулись слезы.
Глава 10
Маски сброшены
По пути из аэропорта в парламент, где обрадованный кабинет министров уже приступил к обсуждению соглашения с Еврогруппой, мой мобильный телефон затренькал, извещая о равной доле хвалы и проклятий. Джефф Сакс по электронной почте хвалил за «120 дней на размышление и совместные мозговые штурмы… Это исторический прорыв, нарушающий все правила ручного управления еврозоной. Всем большое спасибо!» А два левых героя моего детства, мнением которых я весьма дорожил – Манолис Глезос, герой антинацистского Сопротивления и депутат Европарламента в феврале 2015 года, и легендарный композитор Микис Теодоракис – осудили соглашение[225]. Никто из них не ошибался. Это действительно был исторический прорыв, но он сулил поражение и унижение, если мы не будем бдительны.
В ту же субботу, 21 февраля, я вернулся в министерство, чтобы поработать над списком реформ вместо одиозных пунктов «Меморандума о взаимопонимании». Дверь за моей спиной громко хлопнула, и я занялся делом. Требовалось вычленить пресловутые одиозные положения МВ – «перечень уродств», как отзывались о них некоторые члены моей команды, – составлявшие около 30 % от содержания документа; эти положения сводились к мерам жесткой экономии и к классовой войне против обездоленных. Заменить их предстояло политическими альтернативами, причем сформулированными таким образом, чтобы «Тройка» не могла ничего оспорить, хотя предложенные альтернативы мостили, так сказать, дорогу к тем подлинно терапевтическим действиям, на которых мы настаивали и против которых «Тройка» категорически возражала. Теоретически у меня было сорок восемь часов на подготовку этого документа. На практике же, если учесть постоянное давление, времени было намного меньше.
Как только мы пришлем документ в понедельник вечером, Марио Драги, Кристин Лагард и Пьер Московичи уже на следующее утро рассмотрят его перед телеконференцией Еврогруппы, намеченной на вторую половину дня вторника. Нет, придираться они не станут, просто поочередно оценят каждое предложение и либо дадут зеленый свет, либо повесят красный флаг. Министры финансов при этом лишены голоса.
Красные флаги на телеконференции будут кошмарным результатом. С трудом достигнутые успехи предыдущих недель испарятся без следа, греческие банки закроются, а мы сами окажемся в положении отвергнутых просителей. Потому крайне важно узнать о таком исходе заранее, еще до вечера понедельника. Если пойму, что тупик неизбежен, я попросту откажусь посылать список каких-либо реформ и вместо этого похвалю чутье опытных леваков вроде Глезоса и Теодоракиса на пресс-конференции, где придется рассказывать о провале переговоров и объяснять причины. Одновременно я отчаянно пытался избежать попадания в тупик из-за каких-нибудь мелких разногласий, которые легко уладить заблаговременно. Потому, чтобы не терять контакт с кредиторами, я оставил в Брюсселе своего заместителя и представителя в рабочей группе Еврогруппы Йоргоса Хулиаракиса. Его задача состояла в том, чтобы вызнать у ключевых брюссельских функционеров позицию кредиторов, определить «линию фронта», сопоставить ее с нашей собственной – и, конечно, предупредить меня до вечера понедельника, если станет очевидным, что тупик налицо.
Всю субботу я просидел один в своем кабинете, в поте лица составляя план побега, который мой народ-узник собирался передать своим тюремщикам. Начал я с четвертого, последнего раздела, которому дал название «Гуманитарный кризис». Это название я выбрал в качестве лакмусовой бумажки. Йерун Дейсселблум на моем первом заседании Еврогруппы отверг это словосочетание как «политизированное» и потому не подлежащее включению в текст итогового заявления. Если телеконференция во вторник отклонит наш список реформ из-за этого раздела, я знаю, что делать: сразу объявлю о прекращении переговоров на уровне Еврогруппы, выключу свое устройство связи и позвоню Алексису с просьбой прибегнуть к тактике сдерживания. Пока же следовало подобрать правильный баланс между лозунгами и конкретикой. Я намеренно оставил изрядное число двусмысленных формулировок, но финальный посыл этого заключительного раздела изложил предельно четко. Эта фраза декларировала обязанность греческого правительства и недовольной Еврогруппы безвозмездно обеспечить бедные греческие семьи дебетовыми банковскими картами с запасом средств для оплаты продуктов питания, жилья, медикаментов и электроэнергии.
Покончив с заключительным разделом, я приступил к вычленению тех пунктов МВ, которые нарушали базовые права человека. В частности, я отметил такие меры, как выселение семьи из единственного дома, указал, что параметры приватизации должны предусматривать минимальный объем инвестиций, соблюдение экологических норм и трудовых прав и внимание к локальному развитию; еще упомянул необходимость создания инвестиционного банка для управления государственными активами и последующего распределения прибыли в пользу обнищавших пенсионных фондов; наметил насущность отмены предложенного сокращения пенсий; подтвердил нашу приверженность восстановлению прав профсоюзов; потребовал гарантий того, что минимальная заработная плата в бюджетной сфере не будет сокращаться дальше, и пр. Взамен я одобрил немалое число других пунктов МВ и указал для них наивысший приоритет. Некоторые из них, на мой взгляд, никуда не годились, другие можно было бы довести до ума, третьи виделись правильными, но я следовал, назовем это так, духу компромисса. Под конец дискуссии на заседании 20 февраля Дейсселблум уточнил, что список реформ должен быть «широким, но не длинным», занимать не более трех страниц. В итоге я послал Еврогруппе пять страниц.
Сотрудничая с врагом
В воскресенье Йоргос Хулиаракис вернулся из Брюсселя с новостями. Он провел переговоры с ключевым представителем «Тройки», Декланом Костелло из Европейской комиссии, и тот, похоже, был настроен позитивно и намеревался помочь нам выдержать «экзамен» во вторник. Я спросил, показал ли Йоргос мой черновик Костелло. Да, ответил он, и в целом Костелло одобрил, но намекнул, что стоит изменить формулировки с учетом предпочтений и принятой в «Тройке» стилистики.
– Они довольны содержанием, но желают видеть список в привычном для них формате. Если не возражаете, я пойду к себе, немного передохну и переведу наш список на их язык, – предложил Хулиаракис.
Звучало неплохо. Придется изъясняться косноязычно, зато на содержание никто не покушается; это меня вполне устраивало.
Увы, Йоргос позднее явился ко мне с совершенно неприемлемым документом. Да, стилистика МВ тщательно соблюдалась, но мои правки, которые призваны были отражать нашу позицию, либо исчезли, либо оказались чудовищно искаженными. Я указал Йоргосу на стул и предложил посидеть рядом, пока я редактирую его текст. Сотрудничество давалось нелегко. Мы честно старались и даже достигли некоторого понимания, но становилось очевидным, что мы различаемся – аналитически, политически и культурно. Для Хулиаракиса составление этого документа было самоцелью. Для меня же сей текст являлся ступенькой к новому миру после согласования списка реформ, то есть к немедленной реструктуризации нашего долга. Без реструктуризации долга мой список реформ, вообще любая программа реформ, не имел смысла – с учетом предстоящих погашений. Греция оставалась бы в ловушке дефляционной спирали; такое государство, такое общество отвергает реформы и рано или поздно гибнет. На аналитическом уровне наши различия тоже проявлялись все сильнее. Чем дольше мы обсуждали налоговую и бюджетную политику, тем больше меня угнетала терпимость Хулиаракиса к нелепым экономическим моделям «Тройки», и за этой терпимостью я усматривал уныние и недостойное легкомыслие по отношению к этим мнимым финансовым показателям.
Министр финансов должен полностью доверять председателю Совета экономических консультантов при министерстве, который руководит группой экономических аналитиков, выполняющих для министра все расчеты, и который замещает министра на важнейших форумах. Я не мог настолько доверять Хулиаракису, но в этом не было его вины. Я сам не потрудился подыскать надежного и верного человека на эту ключевую должность и не настоял на своей кандидатуре вопреки воле вице-премьера. Тем не менее, у нас была работа, которую следовало выполнить поскорее. Много часов подряд, сидя бок о бок, мы правили многострадальный текст на моем ноутбуке.
Я менял формулировки в вордовском файле Хулиаракиса до тех пор, пока мы оба не остались удовлетворены. Сразу после 9 вечера мы отправили документ на просмотр Костелло. Ответ пришел примерно через три часа, даже чуть позднее. К счастью, лакмусовая бумажка не сработала: Костелло, к моему удивлению, не возразил против раздела с названием «Гуманитарный кризис». Более того, он даже не упомянул этот раздел, а вместо этого обратил мое внимание на два других вопроса, «способных вызвать серьезные проблемы». Речь шла о принудительном выселении и о приватизации.
Любой запрет на выселение семей-банкротов из основного места жительства жутко раздражал «Тройку». Она ведь сулила банкирам свободу выкупа и продажи всей недвижимости, большой и малой, на первичном и на вторичном рынке. Она требовала ликвидации предприятий и домашних хозяйств с долгами, компенсируя требование жалким пос