Когда я вспоминаю то, что случилось в офисе ФРГ, мне всякий раз приходят на ум знаменитые слова Майка Тайсона, произнесенные в зените его бурной боксерской карьеры: «У всех есть планы, пока им не двинешь в челюсть». Мой план опирался на совет, полученный от Пьера Карло Падоана, итальянского министра финансов, с которым я встречался в Риме чуть больше месяца назад. Падоан сумел договориться о сотрудничестве с министром финансов Германии, предложив провести через парламент Италии законопроект о реформах, на которых настаивал Вольфганг. Успешное прохождение законопроекта обеспечило ему расположение Шойбле. «Вы тоже попробуйте провернуть что-то подобное», – посоветовал мне Падоан.
Вольфганг начал разговор без околичностей:
– Ваш премьер-министр и ваш кабинет ухитрились лишить нас доверия к вашему правительству, – заявил он с порога.
Я искренне изумился.
– Простите, Вольфганг, но разве мы вообще могли похвастаться вашим доверием? Как ни крути, мы же представляем правительство, образованное радикальной левой партией! Разве вы могли нам доверять?
Вольфганг усмехнулся этакой непосредственности с моей стороны.
– Впрочем, – поспешил добавить я, – можете не сомневаться, мы хотим заслужить ваше доверие. Весь вопрос в том, как это сделать? Не стану вам лгать, Вольфганг, как делали мои предшественники, не стану давать обещания, которые не смогу и не захочу выполнять. Это дорога в никуда. Единственный способ завоевать ваше доверие, как мне кажется – это дать обещание, которое трудно выполнить, но которое, во-первых, я захочу выполнить, и которое, во-вторых, вы захотите, чтобы я выполнил. Итак, вот мое предложение: будьте любезны, назовите три или четыре основные, на ваш взгляд, реформы, которые нужно осуществить в Греции. Если мы с вами согласуем эти три или четыре крупных проекта, полезных для Греции и повышающих шансы кредиторов на возвращение денег, тогда я попрошу у вас не более четырех недель передышки от удавки дефицита ликвидности. За эти четыре недели я постараюсь провести упомянутые законопроекты через наш парламент и приступить к их реализации. Если я добьюсь успеха, у вас появится причина начать мне доверять. Если же нет, вы благополучно нас додушите.
Я не поставил Джеффа в известность о том, что именно собираюсь предложить Шойбле, но Сакс, похоже, справился с удивлением и теперь, как и я, ждал ответа Вольфганга. Подозреваю, что этот ответ оказался для него гораздо более неожиданным.
– Я не намерен договариваться с вами. Как уже было сказано в прошлый раз, вы должны контактировать с институтами!
– Вольфганг, время истекает. Через неделю или две нам придется объявить дефолт по долгу перед МВФ, причем последствия этого непредсказуемы для всех. Вы отправляете меня в институты. Но ведь они не располагают полномочиями на действия, необходимые для предотвращения катастрофы и для заключения с нами справедливого соглашения в рамках еврозоны. Простите, что говорю вам все это, но есть силы, желающие сорвать процесс.
На лице Вольфганга апатия сменилась интересом. По прошлым нашим встречам я усвоил, что такая перемена выражения лица Шойбле обычно сулит разочарование, но все же не сумел предугадать его экстраординарный ответ.
– Не думаю, что любое правительство Греции способно удержать вас в еврозоне, – заявил он.
– Госпожа канцлер согласна с этим мнением? – уточнил я.
– У нее хватает других забот, – ответил он пренебрежительно.
Оставайся у меня хоть какие-то сомнения в том, что возвращение вложенных средств занимает нижнее место в списке приоритетов наших кредиторов, Вольфганг только что с ними покончил. Было похоже, что министр финансов Германии решил для себя: его стране не суждено дождаться возврата денег. Ведь если Греция покинет еврозону, ее новая валюта сразу существенно девальвируется, а потому текущий долг, номинированный в евро и без того неподъемный, станет попросту невозможно погасить.
Этим своим заявлением Вольфганг убил всякую интригу и лишил разговор смысла. Что бы я ему ни рассказывал, как бы ни убеждал в том, что Греция может погасить значительную часть своих долгов, это было напрасно, поскольку он пребывал в убеждении, что Греции не выжить в еврозоне, вне зависимости от того, какое правительство будет у власти. А любая дискуссия о «Грексите» не представлялась возможной, потому что у госпожи Меркель «другие заботы». Шах и мат!
Когда мы шли на нашу следующую встречу, Джефф принялся драть себя за волосы.
– Не могу поверить тому, что только что услышали мои уши, – сказал он и состроил гримасу. – Разве Вольфганг не понимает, что ставит под угрозу все достижения последних шестидесяти лет?[251] – Мы шагали к офису греческой делегации, а Джефф продолжал выплескивать раздражение. – Даже если допустить, что им наплевать на нуждающихся людей, эти ребята разве не в курсе, что за эти относительные крохи они рискуют разозлить многих очень богатых и влиятельных людей?
Его вопрос остался висеть в воздухе.
Нас ждал Клаус Реглинг, которого Вольфганг Шойбле назначил главой фонда спасения еврозоны (изначально ЕФФС, позже ЕМС). Функционер, почти не обладавший реальными полномочиями, он вряд ли мог что-то изменить в нашей ситуации. Тем не менее, он попросил меня о встрече, и я из вежливости согласился. Я рассчитывал воспользоваться этим шансом, чтобы изложить ряд идей относительно обмена облигаций (данная операция относилась к юрисдикции его фонда). Однако Реглинг с самого начала продемонстрировал откровенное нежелание обсуждать мои идеи – пожалуй, откровеннее всех, с кем я встречался в тот долгий день. И не уставал повторять, что мы должны его фонду 142,6 миллиарда евро.
Ответить на это требование было нечем, разве что процитировать название известной пьесы Дарио Фо («Не можешь платить – не плати»), и потому я попытался поставить Реглинга перед моральной дилеммой:
– Судя по всему, через неделю или две у нас закончатся деньги, которыми мы должны погасить долг перед МВФ и выплатить зарплаты бюджетникам и пенсии. Что вы посоветуете мне сделать, Клаус? Выбрать дефолт по обязательствам перед сирыми и убогими или дефолт перед МВФ? Конечно, выбирать бы не пришлось, верни нам ЕЦБ ту сумму, которую задолжал.
Реглинг как будто не видел тут проблемы.
– Вам ни в коем случае не следует объявлять дефолт по долгу перед МВФ. Так что приостановите все пенсионные выплаты. Вот как вы должны поступить, – изрек он с поразительной убежденностью в голосе.
Я решил не привлекать его внимание к тому факту, что, даже позволь мы всем пенсионерам Греции умереть от голода, этих денег все равно не хватит на выплаты МВФ и ЕЦБ в ближайшие несколько месяцев. Вместо этого я сказал:
– Грустный день сегодня, раз уж руководитель европейского фонда финансовой стабильности советует сделать то, что сильно дестабилизирует наше общество и нашу экономику.
Под занавес наполненного событиями, но скудного на достижения дня (если не считать заявления Вольфганга Шойбле о том, что выход Греции из еврозоны неизбежен) Джефф Сакс отпустил замечание, которое я счел чистосердечным комплиментом:
– Побывав на встречах с Томсеном, Драги, Шойбле и Реглингом, я должен сказать, что никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным за свою многолетнюю карьеру. Хотя мне довелось немало общаться с правительствами стран-должников и с кредиторами, будь то МВФ, правительство США и Всемирный банк… На каждой встрече вы предлагали им позитивные практические решения. А они продолжали отвергать ваши идеи, предпочитали в них не вникать и не предлагали при этом ничего взамен. Просто невероятно!
«Тройка» в клетке
Указания Алексиса были предельно ясными: нельзя допустить, чтобы «Тройка» вернулась в Афины, будто ничего не произошло. С другой стороны, Йерун Дейсселблум пригрозил прекратить переговоры, если мы станем чинить препятствия возвращению «Тройки» в Афины.
С улыбкой я отверг его угрозы.
– Сейчас важно начать переговоры таким образом, чтобы максимизировать шансы на достижение соглашения, – сказал я. – Вот к чему надо стремиться. И потом, разве мы не договорились о том, что окончательно определимся после встречи между мною и Московичи?
– Хорошо, – угрюмо согласился он, – но постарайтесь все уладить за двадцать четыре часа.
С Пьером Московичи мы встретились тем же утром в Брюсселе. Он был полностью солидарен с нашими возражениями по поводу возвращения «Тройки» в Афины. Фактически он повторил свои слова насчет того, что действия «Тройки» унизительны не только для Греции, но и для Европейской комиссии, авторитет которой они подрывают. Менее чем за четверть часа мы договорились о разумном компромиссе: в Брюсселе пройдут политические переговоры по реструктуризации долга, финансовой политике и программе реформ. Министры будут общаться с министрами и с Пьером (который в своем статусе еврокомиссара был сопоставим с министром), а наши заместители проведут переговоры между собой в соседних помещениях. Одновременно международные институты направят в Афины «технических специалистов» с целью анализа данных на месте и установления фактов. Специалисты станут взаимодействовать только с греческими «технарями» и категорически воздерживаться от политических дебатов и политических решений. Собранные ими факты и данные будут переданы тем, кто участвует в политических переговорах в Брюсселе. Пьер предложил назвать этот новый механизм сотрудничества брюссельской группой – «Би Джиз»[252], как пошутил Николас Теокаракис.
Согласовав с Пьером принципы работы нашей «Би Джиз», мы стали прикидывать, как помешать злоумышленникам из числа представителей «Тройки» нарушить достигнутое соглашение. Пьер считал крайне важным хранить план действий в секрете, пока к нам не присоединятся Марио Драги и Кристин Лагард. Он опасался того, что, если кое-кто узнает подробности, то найдет способ похоронить проект еще до начала его реализации. (Хотя никаких имен не прозвучало, я был уверен, что в списке потенциальных вредителей значатся Томас Визер, Деклан Костелло и, конечно, Поул Томсен.) Поэтому Пьер попросил меня сохранять молчание, пока он не переговорит с Марио и Кристин. Я пообещал, что поделюсь только с Алексисом, а он сказал, что свяжется со мной в течение суток – до истечения дедлайна, установленного Йеруном.