Лагард: Вы могли бы проверять, насколько они бедны…
Варуфакис: У наших налоговых органов нет ресурсов на проверку трех или четырех миллионов граждан за короткий срок. Потому мы планируем сделать так, чтобы они выплачивали долги в рассрочку, начали погашать недоимки, а уже потом выявлять стратегических неплательщиков.
Далее настала моя очередь рассказывать Кристин, какие реформы я считаю действительно важными. Эти реформы даже не значились в ее списке, и, как я объяснил, тот факт, что она о них не знала, был неразрывно связан с кризисом ликвидности, обрушившимся на наше правительство. Все упиралось в коррумпированных греческих банкиров.
– Уверен, что вы не в курсе, так что знайте, что слово «реформа» стало почти ругательным в тот самый миг, когда «Тройка» принялась одобрительно похлопывать по плечам наших коррумпированных банкиров, зато нацелилась на фармацевтов и пенсионеров. Хуже того, ЕЦБ сотрудничает с этими же банкирами, изымая денежные средства у правительства, которое избрал народ, и центробанк вынуждает нас урезать скудные пенсии. Разумеется, население будет злиться на ЕЦБ, на вас и на власть.
Кристин внимательно слушала. Я рассказал ей о проделках греческих банкиров (вспомним Ариса, Зорбу и прочих), продолжавших владеть банками, которые они сами обанкротили, причем при активной поддержке рабочей группы Еврогруппы, подчинившей себе ГФФС, чьи средства держали банки на плаву, а банкирам позволяли уходить от ответственности. Томсен, тоже внимательно слушавший, все сильнее становился похожим на человека, у которого вот-вот случится инсульт. А мне было что поведать. Банкиры, объяснял я, распоряжались средствами, которые предоставлял ЕЦБ, и капиталом кредиторов на финансирование СМИ и пропаганду «достижений» тех политиков, что находились у этих банкиров в кармане: перед нами «треугольник греха» (страдают же, естественно, наименее обеспеченные налогоплательщики).
– Когда ЕЦБ сотрудничает с коррумпированными банкирами, которые активно саботируют демократию, мы рассматриваем это как враждебные действия, – подытожил я. – Нет, никто не говорит, что виноват лично Марио. Но кто-то из Франкфурта должен был заметить эту схему, я не сомневаюсь. Ваши люди в Афинах тоже достаточно умны и опытны, чтобы ее проследить, хотя я почти уверен, что вам они ничего не докладывали. Когда наш народ видит, что те же сомнительные личности, которым помогает и которых поощряет «Тройка», сохраняют контроль над обанкротившимися банками и СМИ, а маленьких людей обременяют новыми долгами, и упомянутые банки и СМИ действуют в понятно чьих корыстных интересах, нельзя ожидать, что тебя будут воспринимать как достойного партнера. Принимайте нас всерьез, если мы вам подчиняемся.
Невозможно продолжать в том же духе, Кристин. Нам очень тяжело. Мы хотим обсуждать реформы. Но в состоянии войны, когда Вольфганг Шойбле прямо заявляет, что не желает со мною общаться, я бью в набат: это не та единая Европа, созданию которой мы так радовались. Мы настроены проевропейски, правда. Мы хотим сохранить членство Греции в еврозоне. Думаю, будет замечательно, если официальная Европа продемонстрирует готовность вести дела не только с политическими партиями истеблишмента, но и с проевропейскими политическими партиями, которые привержены иным, пускай диковинным для вас, представлениям о мироустройстве. Покажите греческому народу, что он является частью общих процессов. Увы, сегодня все жители Греции считают, что ваши функционеры покровительствуют «треугольнику греха» нашей олигархии – обанкротившимся банкам, продажным телеканалам и коррумпированным политикам.
Кристин выглядела озабоченной. Оставалось верить, что это не маска.
Лагард: Но почему бы не применить закон, если у вас есть доказательства того, что они…
Варуфакис: Все карты у них на руках. Пресса ими куплена. Судебная власть неэффективна, а в некоторых случаях коррумпирована. Конечно, мы будем и преследовать, даже рискуя падением правительства. Но нам необходимо пространство для маневра… Телеканалы обвиняют нас в том, что мы поставили страну на грань краха, сопротивляясь «Тройке», и одновременно критикуют меня за то, что я приехал сюда договариваться с вами якобы насчет урезания пенсий. Мы одержали победу на выборах благодаря тому, что нас поддержал народ и нам удалось доказать большинству греков лживость телеканалов; это замечательное достижение, люди освободились от влияния продажных СМИ. Надолго ли – я не знаю. Нам нужно немного тишины и покоя. Мы просим всего девяносто дней…
Лагард: Можете считать, что получили…
Варуфакис: Надеюсь, что так.
Лагард: Чтобы вы могли доказать свои устремления, мы не станем вам мешать. Начнем помогать.
Тут Томсен сообщил, что они с Кристин мыслят одинаково (впрочем, я имел несколько возможностей убедиться в том, что это неправда).
– Все, что вы услышите от меня или от нашей миссии в Афинах, – добавил он, – будет общим мнением МВФ, будьте уверены.
Не желая конфликтовать, я отшутился:
– Ну да, вы едины, как католическая церковь!
Кристин хорошо восприняла эту шутку и прибавила, что МВФ даже лучше.
За окном уже наступил вечер. Пора было заканчивать. Кристин попросила не выходить к прессе с объявлением о скором дефолте. А я попросил ее взять на себя некие обязательства по нашему спасению. Мы понимали друг друга, но были обязаны (по правилам игры) завершить встречу последним обменом мнениями – который постарались провести максимально вежливо.
Лагард: Дефолт – это кошмар для Греции.
Варуфакис: Согласен, но это кошмар также для МВФ и для Европы в целом.
Лагард: Да, да.
Варуфакис: Невыполнение обязательств перед МВФ повлечет за собой другие дефолты, Марио откажется предоставлять экстренную помощь, и наши банки умрут.
Лагард: Придется вводить контроль за движением капиталов…
Варуфакис: Мы не пойдем на это, Кристин. Это политическое решение. Да, ситуация непростая. Мы не спим по ночам. Но мы не можем принять контроль за капиталами в рамках валютного союза. Хотя готовимся к таким мерам с вашей стороны.
Лагард: Это было бы ужасно для Греции. Инфляция взлетит…
Варуфакис: Почему? Вы считаете, что после введения контроля за капиталами и превращения страны в своего рода протекторат без доступа к ликвидности нам будет лучше?
Мы сказали все, что требовалось сказать, но, когда встали, Кристин попросила меня немного задержаться. Она была «ошеломлена», по ее словам, моим рассказом о «треугольнике греха» как таковом и о наших банкирах в частности.
– Я юрист, я хотела бы понять… Знаю, что тема весьма щекотливая, но мне хотелось бы разобраться в происходящем.
Я поделился с ней своими планами по «очистке» банков. Согласно этим планам, Такис, мой спутник на борту рейса в Вашингтон, должен был стать главой ГФФС, а в ключевых банках предстояло появиться новым руководителям[275]. Кристин кивнула, если и не одобрительно, то, по крайней мере, показывая, что у нее сложилось четкое представление о моих действиях и намерениях.
– Я поговорю с Марио, – пообещала она негромко. – Но результат гарантировать не могу.
Это было лучшее, чего я мог добиться, учитывая расклад перед встречей.
Словно в утешение, Кристин сделала мне прощальный подарок, посулила «покопаться» в прошлом тех представителей греческого истеблишмента, которые могли поставить под угрозу мою деятельность, – а потом поделиться со мной плодами своих изысканий. Она не сдержала слово (а я и не ждал, что сдержит), имел значение сам позыв.
– Еще раз спасибо, что пожертвовали ради меня своим пасхальным воскресеньем, – с таким прощанием мы расстались.
Глава 14
Самый суровый месяц
На следующий день я улетел обратно в Грецию, зная, что через неделю вернусь в Вашингтон, чтобы попытаться привлечь на нашу сторону администрацию президента Обамы[276]. Всего неделю назад эта перспектива внушала бы мне оптимизм – быть может, даже избыточный. Но теперь, увы, мое доверие к товарищам по партии иссякло, а заодно с ним сгинул и оптимизм.
В итоге я совершенно не испытывал того радостного волнения, с каким прежде возвращался домой и предвкушал встречу с Алексисом в Максимосе. Слишком живо мне рисовалась в воображении эта картина: премьер-министр опять будет соглашаться со всем, что я скажу, но опять не захочет действовать. Впрочем, мои новости все-таки были настолько важными и актуальными, что я счел своим долгом кратко изложить в письменной форме комплексное предложение по совокупности шагов, необходимых Греции для обретения власти над нашей судьбой. К моменту, когда я вышел на трап, документ был почти готов. Я назвал его «планом N+1», причем литера «N» подразумевала большое количество реформ, число которых могло меняться, а цифра «1» означала реструктуризацию долга, без которой все остальное не имело значения.
При встрече с Алексисом я выложил все начистоту.
– Время истекло. Остается две недели до Риги [именно там назначили на 24 апреля следующее заседание Еврогруппы]. Моя поездка в Вашингтон ставит нас перед выбором. Либо мы берем инициативу на себя и составляем наше собственное и всеобъемлющее политическое предложение, либо можно больше не суетиться.
Взгляд Алексиса словно остекленел. Он молча принял у меня план действий на две недели вперед[277]. Стало ясно, что он то ли не хочет, то ли не может этим заниматься.
Опечаленный, но по-прежнему настроенный решительно, я вернулся в министерство и вместе со своей командой занялся составлением свежего анализа приемлемости долга и корректировкой предложений по обмену облигаций. Четыре дня упорной работы будто слились в один, но наконец усовершенствованный план «N+1» был представлен кабинету министров – 14 апреля, за день до моего возвращения в Вашингтон. На заседании кабинета я предупредил своих коллег-министров, что у нас вовсе нет времени и что этот план – наш последний шанс.