Она метнулась вперед, встала между мужчинами и мной, обняла меня, повернувшись к ним спиной, и обхватила своими руками мою голову. Она буквально превратилась в живой щит. Я попытался ее оттолкнуть, но она вцепилась в меня изо всех сил, и я понял, что мне не удастся разомкнуть эти объятия, не причинив ей боль. Прижимаясь лицом к моему лицу и продолжая меня защищать, она крикнула:
– Сначала вам придется убить меня!
Мужчины в капюшонах все норовили задеть меня «розочками», но объятия Данаи были слишком крепкими, а ее тело слилось с моим фактически в единое целое, и они не могли напасть на меня, не задев ее. Немало огорченные, они побросали бутылки и принялись нас бить, причем доставалось обоим (пожалуй, Данае перепало побольше, нежели мне). Потом они развернулись – похоже, устыдившись того, что бьют женщину – и кинулись прочь, по-прежнему осыпая меня проклятиями и угрозами. Ошеломленные, мы уселись за стол; наш австралийский друг дрожал от страха.
Было еще сравнительно рано. Трое нападавших, как выяснилось, убежали за подкреплением: через полчаса более шестидесяти человек выстроились на улице напротив ресторана, который к тому времени почти опустел, не считая нас, невозмутимых на вид посетителей за другим столиком и официантов, которые сильно нервничали и беспрестанно извинялись. Я попросил не вызывать полицию; если те пришлют многочисленный наряд, наверняка случится кровопролитие. Про себя я вдобавок порадовался тому, что меня не сопровождал полицейский эскорт[291].
– Что ты собираешься делать? – спросил наш друг.
Владелец ресторана предложил нам заночевать в его заведении.
– Думаю, я должен пойти и поговорить с ними. Если они жаждут поколотить меня, то все равно побьют.
Наш друг назвал меня безумцем, а вот Даная сказала:
– Ладно, пошли.
Нашему другу мы велели оставаться в зале, пока толпа не рассосется, а потом мы с Данаей вышли на улицу.
Шесть десятков молодых людей в капюшонах вопили и бранились на узкой афинской улочке. Это было еще то зрелище. Мое сердце забилось чаще, но я, признаться, не ждал, что они снова нападут. Даная сумела их смутить, а кроме того, я был уверен, что они оценят наше поведение – что мы не вызвали полицию и не стали прятаться в ресторане. Обнадеживало и то обстоятельство, что они пощадили мой мотоцикл, хотя запросто могли бы его поломать – но нет, они держались метрах в десяти от «Ямахи». Планируй они напасть на нас снова, думал я, их ноги вовсю топтались бы по байку.
Так что мы с Данаей двинулись к мотоциклу, держа в руках шлемы, но не торопясь их надевать. Толпа продолжала выкрикивать оскорбления, но дальше этого не заходила. Я расстегнул замок на блокираторе, Даная села на мотоцикл и принялась медленно натягивать шлем. Тут я решил, что меня никто не выгонит из Экзархии – моего, по существу, родного района. Поэтому я положил свой шлем на седло и пошел к людям.
– Вот он я. Объясните, за что вы хотите меня побить. Я слушаю.
Главарь предупредил меня:
– Если подойдешь ближе, то пожалеешь об этом.
– Растолкуй, что я такого сделал, чем тебя разозлил. Если мне прилетит по физиономии, так тому и быть. – Меня ободряло то, что они по-прежнему не распускали рук.
Начался невероятный и бурный диалог. Сперва они отказывались объяснить причину своей ярости, только бранились и угрожали. Но наконец, после множества наводящих вопросов, принялись обвинять полицию Экзархии в сговоре с торговцами героином. Я сказал, что не удивлюсь, если все обстоит именно так.
– Но почему вы злитесь на меня?
– Дурака не валяй, а? – отозвался один из молодых людей. Они злились вовсе не на меня конкретно. Предметом их ярости были государство и его представители. – Ты один из них. Ты министр. Убирайся отсюда. Экзархия – наша вольная зона. Вали куда хочешь, тут тебе не место. Оставьте нас в покое.
Раздосадованный недавними препирательствами с Алексисом, еще не успевший отойти от столкновения с «военным кабинетом», слишком хорошо осознававший, что греческий и европейский истеблишменты пытаются стереть меня в порошок, я решил пойти на откровенность.
– Понимаю вашу точку зрения, – сказал я. – Понимаю, что вы ненавидите меня, потому что я олицетворяю государственную власть. Но вам стоит узнать, что истеблишмент, ненавистный вам, ненавидит и меня. Я для них как заноза в заднице. Поверьте, они хотят от меня избавиться. Прожевать и выплюнуть. Это так, для сведения…
Чудесным образом ярость вдруг улеглась. Наступила тишина, а затем вожак впервые заговорил спокойно, почти дружелюбно:
– Ладно. Садись на свой мотоцикл и вали домой.
Я вернулся к мотоциклу и к Данае, но перед тем, как надеть шлем и сесть в седло, снова обратился к вожаку:
– Я шнырял по Экзархии, когда вас еще на свете не было. А теперь ты говоришь мне, что я не могу сюда вернуться? Что, и жить по соседству тоже нельзя?
Главарь призадумался на несколько секунд, прежде чем ответить:
– Возвращайся, когда перестанешь быть министром.
– Увидимся, – пообещал я.
Когда мы тронулись в путь, я посмотрел в зеркало. Эти шесть десятков человек сейчас больше походили на охрану, обеспечивающую наш безопасный отъезд, чем на агрессивную толпу. Когда мы приехали домой и я поставил мотоцикл на подножку, Даная обняла меня. Я обнял ее в ответ. Нас обоих била дрожь. На следующее утро журналист, который обычно меня критиковал, написал: «Прошлой ночью анархо-фашистские хулиганы в Экзархии потерпели самое жестокое поражение за тридцать лет от женщины по имени Даная Страту».
Увы, нам, как выяснилось, грозило более зловещее насилие.
Часть третья
ЭндшпильГлава 15
Обратный отсчет до погибели
После того вечера в Экзархии на эндшпиль потребовалось всего шестьдесят шесть дней. Политическая карикатура художника Янниса Иоанну замечательно подводит итог этих дней: Греция стоит на коленях, ее руки связаны за спиной, она силится встать и убежать; грозная фигура, представляющая ЕС и с топором палача в руках, корит Грецию за нежелание вести себя смирно и послушно склонить голову на колоду: «Да прояви ты наконец хоть капельку ответственности!»
Мой собственный опыт этих дней лучше передает другая культурная референция, а именно – пьеса Сэмюела Беккета «Конец игры» (к слову, эту пьесу можно также охарактеризовать как «программу действий» европейского истеблишмента после того, как финансовая катастрофа 2008 года лишила его мыслей о том, как сохранить свою власть над обществами, балансирующими на грани краха). Так вот, в пьесе Беккета слепой деспот, напомню, отдает распоряжения своему слуге Клову, которого воспринимает как ребенка, и раз за разом демонстрирует шизофренические образцы бессмысленного поведения, приближая финал, одновременно неизбежный и непостижимый, отвергаемый и желательный. На протяжении мая и июня я не питал иллюзий: игра, которую затеяли Алексис и «военный кабинет», виделась мне заведомо проигрышной. Мы просто-напросто дрыгались на ниточках, как марионетки, совершали автоматические ходы, двигаясь к мату, которого не избежать. Единственной иллюзией, которая у меня оставалась, была крупица веры в то, что Алексис в конечном счете все-таки одумается, откажется от унижения, запланированного «Тройкой», и в последний миг выберет другую тактику – ту самую, которую мы с ним обсуждали. Эта вера угасала с каждым прошедшим днем, но до тех пор, пока она сохранялась, сколь бы слабой ни была, я продолжал работать. Если уж на то пошло, я не собирался облегчать кредиторам задачу и пускать на свое место нового министра финансов, в подписи которого они нуждались для обеспечения бессрочной долговой кабалы Греции.
Остатки былого задора я посвятил решению четырех проблем: проведению кампании против налоговых уклонистов и игровых автоматов; подготовке максимально наглядных и убедительных презентаций для заседаний Еврогруппы; разработке системы параллельных платежей и «плана X»; а в первую очередь – составлению плана по спасению Греции. Над последним мы трудились с Джеффом Саксом, используя советы Нормана Ламонта, Ларри Саммерса и Томаса Майера, а еще нам помогали Джейми Гэлбрейт и моя коллега-экономист Мариана Маццукато.
Седьмого мая мне предстояло выступать в Брюсселе. Это выступление казалось отличной возможностью протестировать реакцию на черновик нашего плана перед тем, как он будет представлен на следующем заседании Еврогруппы, намеченном на 11 мая (предполагалось, кстати, что Джефф тем временем станет добиваться поддержки для нас в МВФ и в других учреждениях в Вашингтоне). Я вовсе не тешил себя надеждами, будто Вольфганг Шойбле и его присные встретят этот план с распростертыми объятиями, невзирая на его содержание, но мне думалось, что мало-мальски убедительный план сподвигнет других, менее враждебных к нам министров на одобрение. Перед выступлением в Брюсселе я решил слетать в Париж и Рим, а затем, после Брюсселя, направиться в Мадрид, чтобы лично оценить, каковы наши шансы на успех.С такими врагами друзья не нужны
Терять нам было почти нечего, поэтому, зная, что нынешняя тупиковая ситуация изрядно беспокоит французов, итальянцев и испанцев, я решил быть предельно откровенным и прямо попросить их как-то отреагировать на наше смелое предложение. Премьер-министру Греции я посоветовал убедить канцлера Германии в том, что единственный путь вперед – это донести совместное греко-немецкое предложение до международных институтов. Данное предложение должно включать, во-первых, пакет реформ, подлежащий рассмотрению греческим парламентом в конце мая (уточненный финансовый план, упрощение правил уплаты НДС, реорганизация налоговой службы, жесткие ограничения по срокам раннего выхода на пенсию и так далее) и призванный задать новые «общие рамки» для завершения текущей кредитной программы; во-вторых, предложение должно предусматривать долгосрочный контракт по восстановлению греческой экономики между ЕС и Грецией (на основе нашего плана), в том числе обмен облигаций, на котором я настаивал, масштабные инвестиционные инициативы, создание банка «проблемных долгов», управляющего невозвратными банковскими кредитами, назревшие реформы государственного управления и товарных рынков, а также программу по борьбе с гуманитарным кризисом