— Он тоже грозился сбросить меня за борт. Но, видишь, ничего не получилось, — заключил он и похлопал меня по плечу. — Все же будь начеку. Не давай ему никаких поводов. — Он вытащил карманные часы. — Ого, пора нести сандвичи и виски. Постой, я это сделаю сам.
Вернулся кок с подбитым глазом.
— Ничего, парень. Я его предупредил, что акулы едят не только матросов и юнг… Глаз — это пустяк, он просто смазал меня так, ну, чтобы поддержать свое звание. Все-таки капитан…
Помолчав, дядюшка Ван Дейк сказал мечтательно:
— Кончим этот рейс, получишь ты свои деньги. Насчет этого не беспокойся, рассчитается пенни в пенни. Я тоже кончаю болтаться в этом парном море. Поедем вместе ко мне домой. Погостишь, а потом и подашься на Родину…
Проходили дни и ночи на «Орионе». Я старался вовсю. Капитан улыбался и говорил ласково:
— Из тебя мог бы выйти неплохой матрос, если бы… — при этом он кивал за борт и улыбался.
— От его улыбки прямо мороз по коже, — говорили в матросском кубрике.
— Такой из костей родного отца домино сделает.
— Ты, парень, не особенно задирай форштевень, — учили меня, — на море капитан, да еще на таком корабле, как наш, выше самого господа бога. Бывали случаи, когда днем был человек, а ночью — весь вышел…
— Таких надо в тюрьму сажать, — сказал я.
Матросы захохотали, а когда смех стих, кто-то с верхней койки сказал:
— Эх, бедняга, ты совсем не знаешь жизни. Разве можно у нас идти против капитана! В лучшем случае останешься без работы, а ему все равно ничего не будет…
Я стоял и смотрел на желтые, потерявшие блеск, сморщенные теперь сандалии. Во мне все кипело. Припоминались все обиды. Я решил, что больше не буду подчиняться ему и даже скажу, чтобы убирался из моей палатки. Тут я вздрогнул: в палатке зашуршала морская трава, затем я услышал протяжный зевок и голос. Он говорил так, будто ничего не изменилось.
— Эй, кто там?
Я промолчал.
— Ты что, глухой, скотина!
Я не отозвался и на этот раз.
Он сел и высунулся из палатки. За ночь лицо его осунулось и обросло ярко-рыжей щетиной. Увидав меня, капитан усмехнулся:
— Фома! Вот радостная встреча! Мне показалось, что мое предсказание сбылось, ты наконец-таки попал в брюхо к акулам, как твой покровитель Ван Дейк. Не горюй, это от тебя не уйдет. — Он помолчал, насмешливо рассматривая меня ледяными глазами, потом спросил. — Ты что, забыл свои обязанности? Вода прополоскала твои мозги? Ну, живо! Туфли!
Мне стыдно вспоминать про эти позорные минуты. Вся моя воля, решимость куда-то делись. Или это сказалась сила привычки, но я нагнулся, взял сандалии и подал их ему.
Он сказал:
— Мне плевать на то, что ты думаешь обо мне. Но ты — мой слуга, и я научу тебя подчиняться! Этот паршивый остров остается для тебя кораблем, а я капитаном. Запомни это! Подойди ближе! Ну! — Он размахнулся сандалием.
Я отскочил.
Тогда он сказал, надевая обувь:
— В следующий раз получишь вдвойне. А теперь пойди и принеси мне завтрак, я не ел весь день. Пару орехов. Лучше всего, если ты сорвешь вон те. Да поищи, чем их вскрыть. Погоди! — сказал он, застегивая пряжки сандалий. В его голосе была непоколебимая уверенность, что я со всех ног брошусь исполнять его приказание. — Тут недалеко, — продолжал он, — я чуть не напоролся на гвозди, торчат из шпангоута. Гвозди медные, выдерни, будут вместо ножа, а шпангоут убери с дороги. Кто-то до нас, лет за пятьдесят, тоже потерпел здесь аварию, теперь не делают таких гвоздей. Ну, живо!
Я стоял, не двигаясь, смотрел в его белесые, змеиные глаза, и во мне что-то твердело, исчезал страх. Краска стыда залила мне лицо, когда я подумал о своей последней лакейской услуге этому человеку.
Он почувствовал происходящую во мне перемену и, так же улыбаясь, вытащил из кобуры висевший на поясе парабеллум. Подбросив его на ладони, он спросил:
— Ну, будут орехи?
В горле у меня пересохло.
— Нет… Не будет орехов. Все!
— Бунт? Ха-ха! Я же убью тебя. Нет, я буду стрелять в живот, затем спихну в воду, вон той красавице. — Гладкую поверхность лагуны разрезал острый плавник акулы. — Последний раз предлагаю: либо ты будешь служить мне, как собака, либо… — он направил на меня пистолет, — подойди, получишь пару затрещин в наказание, и мы покончим на этом.
До него было не больше пяти шагов. Потупясь, я стал подходить к нему.
— Ну вот и уладили восстание на атолле, — он стал снимать сандалий.
В это время правой ногой я пнул его по руке с пистолетом. Вернее, хотел пнуть, да промазал. Он разгадал мой замысел. С необыкновенной быстротой Ласковый Питер откинулся в сторону и вскочил, пытаясь нанести мне удар в лицо. Я так же увернулся, и он, потеряв равновесие, чуть не угодил в лагуну. Он стоял, вскинув руку с пистолетом, балансируя на одной ноге на глыбе коралла, и смотрел в воду. Я увидел на его лице ужас. К берегу плыла акула, ее можно было разглядеть всю, словно отлитую из меди; казалось, и она смотрит на Ласкового Питера и ждет. Мне стоило только чуть-чуть подтолкнуть его. Но я не сделал этого. В те несколько секунд, глядя на его искаженное страхом лицо, я даже испугался за него и протянул было к нему руку, чтобы поддержать. Но в это время он поборол силу, толкающую его в пасть к акуле, и спрыгнул на песок.
Тяжело дыша, капитан поспешно отошел от воды. Пот каплями катился по его побелевшему лицу. Повернулся ко мне и, целясь в живот, нажал на спусковой крючок. Пистолет, это был «вальтер», не выстрелил.
Ласковый Питер выбросил патрон. И опять только что-то скрипнуло в пистолете. Бормоча ругательства, он стал вытаскивать обойму. Я нагнулся, схватил горсть песку и швырнул ему в глаза. Он закрыл глаза рукой и старался зарядить обойму, а я все швырял и швырял ему в лицо песок. Все-таки ему удалось перезарядить пистолет, но тот опять не выстрелил. Видно, в него набилось песку. Поняв это, капитан стал гоняться за мной вокруг палатки и между пальм. Но тут преимущество было явно на моей стороне. Я легко увертывался от него и несколько раз угодил в него кусками коралла. У него были рассечены лоб и щека. Наконец он остановился, тяжело дыша и пожирая меня ненавидящим взглядом.
Так мы стояли с минуту, отдыхая и оценивая силы друг друга. Конечно, он был сильнее меня, пока не выдохся, и мне пришлось бы худо, попадись я ему тогда в руки, но сейчас, пожалуй, я справился бы с ним. На «Орионе» я часто боролся с матросами и не редко выходил победителем, умел и боксировать. Но о честной драке с этим негодяем не приходилось и думать, и поэтому я с опаской поглядывал на его волосатые руки.
Он уже дышал ровно и зловеще улыбался. Теперь силы были опять на его стороне. И он, понимая это, стал медленно подходить ко мне. Только тут я понял, в каком трудном положении оказался: позади меня была лагуна, слева коралловая глыба, уйти я мог, только бросившись прямо на противника, а он уже замахнулся «вальтером», как молотком, целясь мне в голову.
— Ну вот и тебе крышка! Теперь ты не уйдешь! — злорадно шептал он, подступая ко мне.
Как быстро работает голова в такие минуты!
У меня появилось с десяток вариантов, как вырваться из этой ловушки, но все они никуда не годились. И тут я вспомнил про нож. Выхватил его из кармана. Щелкнула пружина, выбрасывая лезвие. Я стал подходить к нему мелкими шагами.
Он сказал свистящим шепотом, тараща глаза:
— Ты сошел с ума! Тебя же повесят за это! Убийство капитана! Уйди! Хватит. Я погорячился. Я же знал, пистолет испорчен. Только хотел тебя напугать. — Глаза его стали обыкновенными, человеческими, умоляющими.
Он врал, я знал это, но у меня не поднялась рука на него — жалкого, трясущегося от страха.
— Бросьте пистолет!
— Пожалуйста. Сейчас им только заколачивать гвозди или разбивать улиток. — Он бросил «вальтер» себе под ноги. — Бери, если хочешь. Я дарю тебе его. Ты держался совсем не плохо. Я не знал, что ты такой. Давай жить как добрые соседи, как достойные белые люди. Вот. — Он отступил на полшага и протянул руку. — Давай скрепим нашу дружбу крепким пожатием!
У меня хватило ума не пойти на эту предательскую уловку. Дядюшка Ван Дейк показывал мне этот прием. После такого «дружеского» пожатия можно было остаться без руки и оказаться в лагуне, не помог бы и нож.
— Ну, дай же мне твою руку! — Он чуть подогнул ноги, готовясь к прыжку.
Я сказал:
— Ничего у вас не выйдет, я и этот прием знаю. Можете только получить нож в бок.
Он оперся руками о колени и покачал головой.
— Нехорошо не верить честным намерениям.
Теперь он замышлял что-то новое, хотел припомнить какой-то незнакомый мне прием. Я сказал:
— Если вы прыгнете, то нож войдет вам в брюхо.
Он усмехнулся:
— Ты не терял время на «Орионе». Но что же мы будем делать? Вот так стоять целый день?
— Как хотите. Но если вы нападете, то пощады не будет. Это знайте!
— Хорошо, мой благородный друг. Я учту это. — Он поднял пистолет. — Все-таки надо бы позавтракать. У меня закружилась голова с голоду. Как насчет орехов? Давай устроим пиршество по случаю перемирия!
— Пируйте один. — Я подошел к палатке, сорвал ее с кольев, взял и «одеяло».
— Ты уходишь? — спросил он, и желваки заходили на его скулах. — Чем тебе не нравится это прелестное место?
— Тем, что вы здесь.
— Окончательный разрыв?
— Да! И попробуйте только сунуться на мою сторону!
— Так, так… — он стал ругаться, угрожать.
Посматривая на него, я сворачивал парусину.
Ласковый Питер передохнул, помолчал и сказал с возмущением:
— Но мне будет холодно ночью! Вдруг пойдет дождь.
— Не мое дело, — сказал я и швырнул ему «одеяло».
Удалялся я от него, переполненный гордостью и радостью победы. Как бы я хотел, чтобы дядюшка Ван Дейк видел наш поединок!
Под чужими звездами
Как хорошо мне было шагать по берегу океана, держа в одной руке палатку, в другой бамбуковый шест, найденный мною для остроги. Возле воды песок был влажный, утрамбованный волнами, и кусочки коралла и острые обломки раковин не резали подошвы моих босых ног.