емных рек, египетских богов с головами животных, много других странных вещей. Разворачивая свиток, очевидно, только переписанный Транквилом, потому что он еще пахнул свежими чернилами, он читал, высоко поднимая брови от недоумения.
«Случилось так, что после того, как распят был Спаситель наш Иисус, восстал Он в третий день из мертвых и в течение одиннадцати лет оставался с учениками своими, объясняя им тайны небес. И вот собрались вокруг Него ученики и умоляли Его, говоря: сжалься над нами, Спаситель наш, ибо мы оставили отцов и матерей и даже весь мир, и последовали за Тобою. Тогда Иисус вознесся с ними на Масляничную гору, что находится в Небесном Иерусалиме, посреди эфирного мирового океана... И вскричал Иисус, обращаясь ко всем четырем странам света, вместе с учениками своими, одетыми в льняные одежды: Йао! Йао! И толкование сего есть йота, потому что Плэрома вышла. Альфа, потому что они возвратились во внутрь. Омега, потому что сие есть конец всех концов...»
Виргилиан обернулся, так как ему показалось, что кто-то стоит позади него. Он едва удержался от крика, увидев, что за ним стоит Дионисий, бесшумно вошедший в дом. Огромные стекловидные глаза на бритом лице, улыбка на тонких губах, большая голова, коротко остриженная, с оттопыренными ушами, на хилом и длинном теле.
– Как ты напугал меня, – рассмеялся Виргилиан.
– Прости, что причинил тебе беспокойство, – склонил Дионисий голову на худой шее, как странный и безобразный цветок на тонком стебле.
– Я как раз просматривал книгу, о которой ты говорил квестору Руфину Флору. Но, откровенно говоря, я ничего не понимаю, – опять засмеялся Виргилиан.
Оглядев еще раз поэта и, видимо, убедившись, что Виргилиан не из тех, кого надо опасаться, когда дело идет о таких книгах, Дионисий все с той же улыбочкой сказал:
– Книга замечательная.
– К сожалению, я ничего не понимаю.
– Это не так просто. Надо быть знакомым с христианскими верованиями. Валентин построил в ней ни на что не похожий небесный мир, придав ему сферическую форму. Может быть, это своеобразно понятое учение Платона о идеях. У Валентина тоже все имеет свой образ на небе: города и деревни, дороги и реки. В этом мире совершилось ниспадение небесной души в темноту материи. Впрочем, может быть, тебе неинтересно то, что я говорю?
– Уверяю тебя, что меня это интересует в высшей степени.
– Мне пришлось кое-что прочесть по этому поводу, – оживился Дионисий, – и самое интересное, что Валентину удалось неким образом в своем выдуманном мире уничтожить ров между миром и божеством. Мир у него не случайное сцепление элементов и не холодок вселенной, где все подчинено незыблемым законам гармонии, а некая трагедия, прекрасно разыгранная в мировом театре. Мир существует только для того, чтобы душа претерпела в нем положенные ей испытания, очистилась от скверны и снова вознеслась к божеству.
– А что же станется тогда с ненужным миром?
– Он погибнет в огне, – ответил Дионисий, и оба опять рассмеялись.
– Видишь, как все тонко построено, – поднял палец Дионисий, – куда твой Платон! Но, боюсь, что это так же бесплодно, как тысячи других книг. Зато какая поэзия! Тебе не попадалась в руки «Книга гимнов» Бардезана? Стихи о душе? Сочинения наших теперешних поэтов кажутся жалкой и пустой трухой, когда сравнишь их с гимнами Бардезана.
– При случае прочту, – сказал уязвленный Виргилиан.
– Прочти, прочти, – повторил Дионисий, который не подозревал, что перед ним поэт Кальпурний Виргилиан.
– Я пришел сюда, чтобы взять эту книгу и заплатить, что полагается Транквилу. Я обещал подарить «Трактат о Софии» Руфину. Завтра уезжаю в Александрию. Совсем замотался. Хе-хе...
– Кланяйся там Аммонию.
– Ты знаешь Аммония? Позволь же мне узнать твое имя.
– Я Кальпурний Виргилиан, – улыбнулся поэт.
– Слышал, слышал, – смутился Дионисий, – прости меня, что я так невежливо отозвался о стихах. Хе-хе...
– Итак, ты отправляешься в Александрию?
– Завтра утром. Так не сердись на старика. Я ведь не сравниваю тебя с каким-нибудь Романом.
– Ты знаешь и Романа? – удивился Виргилиан.
– Я все знаю, – улыбнулся Дионисий. – Тридцать лет скитаюсь из города в город, из Антиохии в Александрию, из Александрии в Рим. И знаешь, чем больше я живу и путешествую, читаю и размышляю, тем более убеждаюсь, что мы живем в интересное время. Мы находимся на пороге каких-то глубоких перемен в мире. Что-то витает в воздухе. И когда подумаешь, что на свете есть рабы, нищета, человеческая несправедливость, дикие игры в цирке и гнет тиранов, то не так-то уж и жаль станет этот прекрасный мир. Ведь в чем горе? В том, что разум наш угасает. Люди уже забыли, что в Самосате жил Лукиан[30]. Мы слишком много и слишком охотно верим. Во все: в привидения, в демонов, во что угодно. Август воздвигает новые храмы, приносит жертвы Эскулапу, а за этим ничего нет. Люди мечутся в поисках спасения, прибегают к магии, ко всяким шарлатанам и дрожат перед страхом смерти...
В дверях показались подруги и кивали Виргилиану головками.
– Здравствуй, Грациана! Здравствуй, Транквилла!
Старичок посмотрел на девиц, на Виргилиана и, не закончив даже своей тирады, направился разыскивать Транквила.
Увидев Грациану, Виргилиан просиял. Каждый раз, когда он видел ее, его сердце наполнялось радостью, и весь мир, скучный и монотонный, стершийся от ежедневных, одних и тех же переживаний, как медная монета, вновь оживал, вновь приобретал свою свежесть, выпуклость. Он уже не в первый раз встречал ее в доме Транквила, а старый грамматик, подслеповатый, рассеянный, весь в тумане своих книг, ничего не видел, ничего не замечал. Он даже не подозревал, что каждую ночь его собственная дочь Транквилла тайно покидает отцовский дом и до зари сидит с Семпронием Лентулом, сыном соседа, торговца мясом, в саду, смотрит на звезды, целуется и слушает слова о любви, а влюбленный юноша, бывший его ученик, сочиняет для нее стишки по всем правилам латинского стихосложения.
– Расскажи нам что-нибудь, Виргилиан, – сказала Транквилла.
Старше Грацианы на два года, она была смелее и не боялась перекинуться с мужчиной намеком, улыбкой.
– О чем же мне рассказать?
– О чем хочешь. Расскажи нам какую-нибудь смешную историю.
– Все мои истории печальны.
– Печальное придет потом. А теперь мы хотим смеяться.
– Ах, – всплеснула она руками, – я и забыла затопить очаг.
Это была девическая хитрость, чтобы оставить Грациану и Виргилиана наедине. Виргилиан знал, что такие минуты надо беречь, ловить эти мгновения, более дорогие, чем часы на ложе опытной в любви красавицы, но всякий раз, когда он оставался вдвоем с Грацианой, он забывал все нежные слова и ему казалось, что ей скучно с ним. Он робко взял ее руку в свою и стал перебирать детские пальчики. Грациана сидела, не глядя на него, отвернув голову в сторону, и ее ресницы трепетали не то от набегающих слез, не то от страха. Ей, в самом деле, было жутко и сладко сидеть так с этим человеком, про которого Транквилла уверяла ее, что он приезжает второй раз из далекого Рима только ради рее. Было бы не так страшно, если бы он говорил что-нибудь. Но он молчал и, она чувствовала это, смотрел на нее грустными глазами. Пусть бы он сказал ей о своей любви, как говорит Лентул Транквилле, раз он приехал ради нее из Рима. Но он молчал.
Может быть, он и не думает любить ее? Тогда зачем же он не отпускает ее пальцев, когда она делает движение, чтобы отнять их у него. Какой странный человек! И как от него всегда пахнет духами. Она решилась спросить:
– Как называются твои духи, Виргилиан?
– Посидониум. Из пестумских роз. А пахнет не розами, а вербеной.
– Ты скоро уезжаешь в Рим?
– Но я опять вернусь, Грациана.
И ему казалось, что он, в самом деле, вернется, чтобы еще раз сидеть так с глазу на глаз, держать в своей руке ее пальчики и смотреть на нее.
– Ты обещал подарить мне свои стихи, Виргилиан.
– Я непременно сделаю это до отъезда. Попрошу отца Транквиллы переписать их, употребив для этого самый лучший пергаментный свиток, и поднесу их тебе в футляре из пурпура.
Уже школьники покидали студию, оглашая воздух радостными криками. В дом вошел Транквил и вместе с ним Дионисий. Он забрал свой свиток и каллиграфически написанную копию, вынул кошелек и, отсчитав три золотых, удалился.
– Три золотых? – захлопала в ладоши Транквилла.
– Это не такая уж большая цена за мои слепнущие глаза, – улыбнулся грамматик.
– Бедный отец, – обняла его дочь.
– А теперь, – продолжала она, – мы будем есть утку, и пирог с вареным луком, и похлебку из овощей. И ты, Виргилиан, останешься с нами.
Она убрала со стола письменные принадлежности, принесла посуду, летала из кухни в дом, как беззаботная птичка, чуть бледная от бессонной ночи, проведенной в холодном саду с Лентулом, который так заботливо укутывал ее в свой шерстяной плащ. Но в ней было столько здоровья и жизнерадостности, что их могло хватить еще на много ночей.
Виргилиан ел похлебку из овощей и смешил девиц. Ели все, сидя на скамьях, как едят в домах бедных людей. Посуда была грубая, из простой глины, купленная у местного гончара. Но поджаренная корочка пирога хрустела на зубах, а похлебка пахла пореем, и утка была великолепна. И маленький рыжий щенок путался под ногами, выпрашивая вкусные косточки.
Транквил попробовал заговорить о комментариях Порфириона, которые ему пришлось недавно переписывать для богатого владельца виноградников, о той странной книге, что принес ему для переписки Дионисий, но молодежь плохо его слушала, и он огорченно умолк. Потом речь зашла о последних событиях, а Виргилиан рассказал об александрийском погроме, о том, как горела там академия философов и погибали в пламени бесценные книги. Транквил сокрушенно качал головой.
Но вдруг на дворе раздался голос Пудентиллы, пришедшей искать свою юную госпожу.