Таня с ее непослушным локоном, Таня, возмущенно лицезреющая своих учеников у пивного ларька, образцово-показательно внимающая музыке Рахманинова, Таня, ловящая – на пару с влюбленным сталеваром Николая Рыбникова – разлетающиеся бумажки, сама была как порыв воздуха.
После премьеры «Весны» у Нины все складывалось как в сказке: всесоюзная слава плюс замужество с оператором Одесской киностудии Радомиром Василевским. Потом сказка обернулась былью. Какое-то время звездную славу Ивановой пытались эксплуатировать ремесленники, бесчувственные к ее естественности. Их фильмы с пародийно звучащими названиями «Любовью надо дорожить» или «Шурка выбирает море» канули в лету. А советская «новая волна», поматросив, бросила Нину и покатилась себе дальше. Ведь, по большому счету, актрисой она не была – «просто» символом, да еще и сиюминутным. Молодое кино больше не нуждалось в таких простых и цельных героинях, как Таня: на авансцену выходили противоречивые, продвинутые городские девушки Светланы Светличной, Людмилы Марченко, Жанны Болотовой.
В довершение, Иванова рассталась с мужем. Вернулась в Москву, на студию имени Горького, где сыграла второстепенные роли в двух значительных фильмах: «Живет такой парень» (Василий Шукшин, 1964) и «Серая болезнь» (Яков Сегель, 1966). Приняв решение покончить с актерской карьерой, с кино не расставалась еще четверть века, работала помощником и ассистентом режиссеров, затем вторым режиссером, участвовала в нескольких выпусках «Ералаша». Потом кино кончилось как таковое. Можно было бы патетически воскликнуть: «дальше – тишина». Но это несправедливо, это не так. Нина Иванова просто вернулась к своей первой профессии – помогать людям.
Александр Кайдановский(1946–1995)
Две роли, подумать только, всего две роли, пусть и снялся он в десятках фильмов, безоговорочно делают Александра Кайдановского гениальным актером. Две звездные роли – первая и якобы последняя. Два фильма, так не похожих друг на друга: отмороженный жанр Никиты Михалкова и истовое авторство Андрея Тарковского. Два героя, так похожих друг на друга: больные гипнотические глаза, выгоревшее в мировом пожаре прошлое и сомнительное настоящее. Мертвецы в увольнительной.
Ротмистр Лемке в «Своем среди чужих» (1974). Волчара-одиночка, белобандит, которому зрители не могли не сопереживать больше, чем чекисту Юрия Богатырева. Помните: «Не могу… когда одеколоном, как в солдатском бардаке». И Сталкер. Снимаясь, ерничал: «Я играю зэка, полного придурка, который тащится еще с двумя идиотами черт знает куда – желания загадывать – и пищит козлиным голосом». Юродивый супермен, никакой не исусик: бомж-сверхчеловек, знающий то, чего никогда не узнают те, кто нанимает его проводником в Зону.
Отец учил: «Во всем придерживайся порядка и правил. Тогда по жизни легко пойдешь». Презирая порядок и правила, он прошел по жизни легко, несмотря на все драмы, бесприютность, раннюю смерть.
Друзья, сократив фамилию, прозовут его Каином. Боже упаси, братоубийство ни при чем: он был верен друзьям, хотя не мог быть верен женщинам. Каин – первый бунтарь, отступник от бога порядка и правил. В советском кино не было человека свободнее, чем он. И эту свободу никто не санкционировал свыше, как свободу Высоцкого. «Я потерял способность подчиняться», – объяснял он расставание с актерством после «Сталкера» (1979). Слукавил, однако. После «Сталкера» он сыграл еще полтора десятка ролей, включая две главные роли у великого Витаутаса Жалакявичюса («Рассказ неизвестного человека», 1980; «Извините, пожалуйста», 1982) и откровенную пародию на Сталкера в истерне не менее великого Али Хамраева «Телохранитель» (1979).
Он лукавил и в другом: с подчинением у него всегда не ладилось. Его жизнь – разрыв за разрывом, один сожженный мост за другим. Побег за побегом. Сначала – из ростовского театра в Москву. Потом – из одного московского театра в другой. Его прочили на роль князя Мышкина, но доверяли лишь «кушать подано».
«Вахтанговская корпорация» отравила во мне любовь к театральной жизни: внутренние взаимоотношения в театре строятся на каком-то отвратительном принципе, на том, что одним приходится унижать других.
Что делает актер, когда ему не дают играть? Он выпивает. И пару раз я выпил так основательно, что от меня поспешили избавиться.
В 1973-м – побег в армию, пусть и щадящую: отдельный кавалерийский полк, созданный специально для участия в киносъемках – от театра вообще: он говорил, что испытывал «комплекс Протасова» из толстовского «Живого трупа»: «Мне надо было уйти из жизни». Побеги от женщин. В коммуналке на улице Воровского, где он мыл в очередь полы и бегал к телефону в коридор – придя туда, Параджанов неосторожно воскликнул: «Ты должен здесь умереть!» – Кайдановский оказался после развода с Евгенией Симоновой и прожил остававшиеся тринадцать лет. Побег в режиссуру, наконец: «Я никем не могу быть после „Сталкера“. Это все равно, что, сыграв Христа, взяться за роль главного бухгалтера».
Он гулял сам по себе. Не как та самая кошка, хотя он обожал Киплинга, пел под гитару его «Балладу о дураке», как пел Гумилева, Брюсова, Багрицкого, Дениса Давыдова. Скорее, как рысь или тигр. Печальный демон, дух изгнанья. Он не «включал Мефистофеля» ради сиюминутного эффекта. Не включал, когда схватился голой рукой за лезвие ножа одного из гопников, напавших на подгулявшую актерскую компанию. Резал вены, братаясь с актрисой Валентиной Малявиной. В июне 1983-го ему придется давать показания на процессе Малявиной, обвиненной в убийстве ее гражданского мужа, актера Стаса Жданько. Такого свидетеля советский суд еще не видел. Он справлялся у подсудимой, не помнит ли она, когда его выгнали из Театра Вахтангова. Утверждал: «Во всем виноват Достоевский», героев которого играли и жертва, и подсудимая. Спрашивал истца, можно ли, по ее мнению, сочинить веселый сценарий по Достоевскому. «Суд снимает вопрос о Достоевском», – округлив глаза, с обидой в голосе прекратила дискуссию судья.
Кайдановский обрывал вопросы журналиста категоричным «всё, что хотелось, я уже забыл» или демонстрировал гостям стул, найденный на помойке, с выжженной надписью: «Бойся дедушки Кондратия». Красил стены своей комнаты в черный цвет для съемок короткометражки «Иона, или Художник за работой». Чередовал виртуозную матерщину с философскими спорами. Божественно небритый, в белоснежном костюме, гулял в ресторанах, декламируя стихи.
Органичную дикость эгоцентричной и неотразимой натуры объясняли «аристократизмом». Кто лучше всех сыграет Воронцова в «Бриллиантах для диктатуры пролетариата» (Григорий Кроманов, 1975) и «беляка» Зимина в «Пропавшей экспедиции» (Вениамин Дорман, 1975)? Графа Корнеева в «Драме на охоте» (Борис Ниренбург, 1970), Астлея в «Игроке» (Алексей Баталов, 1972), обитателя богемного Парижа в «Под крышами Монмартра» (Владимир Гориккер, 1975), Филиппа Ломбарда в «Десяти негритятах» (Станислав Говорухин, 1987)? Режиссеры не сомневались: Кайдановский. Сам он уверял, что сыграл 108 белых офицеров. И это при том, что за всю жизнь снялся в 50 с небольшим фильмах.
Но так и не сыграл Ван Гога, на которого действительно был похож, о котором написал сценарий. Андрей Кончаловский вырезал из «Дворянского гнезда» (1969), говорят, ошеломительный эпизод с Кайдановским в роли певца Яшки Рядчика. Пырьев не утвердил на роль Алеши Карамазова, Кулиджанов – на роль Раскольникова, Масленников – на роль Шерлока Холмса. Рогожин в постановке «Идиота» Тарковским остался мечтой. На съемки «Ностальгии» не отпустили, кажется, за аморалку: разводы, драки. Он обожал декабристов, но никто не предложил ему сыграть Пестеля или Лунина.
Другие актеры слыли драчунами. Кайдановский был бретером. Рассказывают: давал в морду ментам, не преминув сначала попросить обращаться к нему на «вы». Говорят, на съемках «Своего среди чужих» схватился с Михалковым, попал – как солдат срочной службы – на «губу», но наотрез отказался работать дальше, пока режиссер не извинится. Говорят, подрался с Хамраевым на озвучании «Телохранителя», сочтя текст неорганичным роли. Вспоминают, с вилкой гонялся за каким-то вроде бы антисемитом, пока не загнал под журнальный столик. А посиделки в ресторане Речного вокзала – обмывали, кажется, премьеру телеспектакля «Драма на охоте» – вообще закончились для Кайдановского двухлетним условным – на суде его защищал Михаил Ульянов – сроком за хулиганство. Мемуаристы в показаниях путаются относительно и года посиделок, и обстоятельств драки. То ли Кайдановский, заступившись за официантку, ударил посетителя, оказавшегося какой-то шишкой. То ли подрался с охранником, обвинившим его в краже каких-то белил. Белил? Возможно, это вообще были разные драки. Память о суде отозвалась в Сочи, где Кайдановский был членом жюри кинофестиваля и так оценил фильм «Ты у меня одна»: «Единственное, что я присудил бы Астрахану, – это два года условно».
О нем вообще много чего рассказывают. Сам он не считал нужным кому-то что-то рассказывать в подробностях. Отказался делиться воспоминаниями о Тарковском, ограничившись многосмысленной фразой: «Он хорошо знал, чего он хочет». Но известно, что бросил в лицо своему кумиру-режиссеру: «Если собрать в этой комнате людей, которых ты обидел по жизни, то они, наверное, не поместились бы здесь».
Откуда эти ломкие черты лица, бретерские замашки, самодостаточность, ну да, аристократизм, у ростовского внука своего местечкового дедушки? Беззаконность натуры уравновешивалась острым интеллектом. Не только в России, но и в мире ничтожно мало актеров-интеллектуалов. Знаток философии, музыки, живописи, Кайдановский – один из немногих. Знание – фундамент свободы и залог печалей.
Нет дома – не беда. «Мне тут классно», – говорил он о коммуналке. Нет семьи? «Моей семьей» назвал он картину, на которой изобразил себя, сидящего за столом с дворнягой Зоей и котом Носферату. Животные того же роста, что их хозяин. Именно Носферату был виноват в первом из трех его инфарктов. Приехал в гости Сергей Курехин, не закрыл дверь. Сбежавшего кота хозяин, его жена и гость искали до утра. Шалит сердце? Пусть его. Кайдановский был единственным преподавателем ВГИКа, курившим на лекциях, гости запомнили постоянный н