С огромнейшим трудом удалось при помощи различных театральных ухищрений, посредством мизансцен и световых эффектов сделать менее заметным это ужасное обстоятельство. Но уж ничего большего добиться было нельзя.
Как сказал бы одессит: «Об любить не могло быть речи».
Гор Видал(1925–2012)
В 2005 году, продав итальянскую виллу, на которой он прожил свыше 30 лет, и вернувшись умирать в Калифорнию, Гор Видал подытожил свою жизнь: «Such, such fun!» («Я славно повеселился!»)
Сын авиатора – создателя компании TWA – и южанки, аристократки и алкоголички, Видал родился «с золотой ложкой во рту». Отдаленный родственник Жаклин Кеннеди, Джимми Картера и Эла Гора, он влюбился в книги, читая их вслух слепому деду, сенатору и создателю штата Оклахома. Близкий друг президента Кеннеди, написал о нем критическое эссе «Святое семейство». Неудивительно, что сам Видал не раз пробовал себя в политике и даже создал свою Народную партию (1970). Неизменным соратником писателя был его друг Пол Ньюман.
А в цикле из семи романов – от «Бэрра» (1973) до «Золотого века» (2000) – Видал рассказал о полутора веках американской истории так, словно был очевидцем всех ее перипетий. Словно знал нелестную правду об «отцах-основателях» и Франклине Рузвельте, сознательно подставившем американский флот в Перл-Харборе под японский удар. Словно сам был одним из строителей США, оплакивающим предательство республиканских идеалов ради «вечной войны во имя вечного мира» и «хунты Буша – Чейни», как назывались его публицистические книги 2002 года.
Все империи во все времена счастливы и несчастливы одинаково, пользуются одними и теми же политическими инструментами. Поэтому Видал чувствовал себя как дома и в Древнем Риме («Юлиан», 1964), и в обществе Сократа и Заратустры («Сотворение мира», 1981). В титрах «Бен-Гу-ра» (Уильям Уайлер, 1959) нет его имени, но это он «вылечил» оригинальный сценарий. А из титров «Калигулы» (1979) снял свое имя сам, недовольный тем, как его сценарий в свою очередь «залечил» режиссер Тинто Брасс.
В последние полтора десятилетия жизни Видал заставил говорить о себе как о страстном критике американского империализма. Он переписывался с Тимоти Маквеем, ожидавшим исполнения смертного приговора автором чудовищного теракта в Оклахоме: его поступок Видал если не оправдывал, то объяснял. Требовал отдать Буша-младшего под международный трибунал. Видел в событиях 11 сентября фашистский «государственный переворот», а в Америке – «тонущий корабль». Казалось странным, что мир слышит это из уст престарелого исторического романиста: что может быть респектабельнее, чем исторический романист? На недоумение публики Видал реагировал просто: «Как патриота меня это тревожит. Как Видалу мне на это наплевать».
Он всегда был возмутителем спокойствия, и не только политического. Любовник Анаис Нин и Джека Керуака, друг Теннесси Уильямса, вместе с которым переделал в сценарий его пьесу «Внезапно прошлым летом», знакомец Жана Кокто, Видал считал бисексуальность нормой. Забавно, что он был одним из тех, кого интервьюировал для своего знаменитого доклада (1948) о сексуальных практиках доктор Кинси, пораженный абсолютным отсутствием у Видала чувства вины. В 1968 году в ходе легендарных радиодебатов правый журналист Уильям Бакли не нашел ничего лучшего, как ответить Видалу, обозвавшему его криптонацистом: «Заткнись, педик!»
Это Видал написал «Город и столп» (1948), первый в США роман, где гомосексуальная любовь описывалась как просто любовь, и посвятил его школьному другу, павшему в битве на Иводзиме, по словам писателя, оставшемуся его единственной любовью. Разразился такой скандал, что Time, Newsweek и The New York Times несколько лет отказывались рекламировать и рецензировать книги Видала.
Виртуозный стилист, он раздражал не тем, о чем пишет, а тем, как пишет. Во второй раз навлекла на него обвинения в порнографии «Майра Брекенридж» (1968), сатирическая трэш-фантасмагория на тему не то что перемены пола, а зыбкости сексуальной идентичности. На фильм по своему роману Видал из принципа не пошел: «Что вы! У меня повышенное давление». Хотя вообще-то обожал кино и сыграл несколько ролей, включая свою собственную в «Риме Феллини» (1972).
Можно сказать, что «Видалов было несколько», а у каждого Видала – своя аудитория, считающая его шедевром «Юлиана», «Бэрра» или «Майру». Но лучшая его книга стоит особняком среди всего, написанного им. «Калки» (1978) – безумная не то что антиутопия, а пророчество о конце света. Борец за мир Калки, считающий себя последним воплощением Вишну, уничтожал человечество при помощи отравленных лотосов, но попытка начать с пригоршней соратников мировую историю заново завершалась крахом: новая Ева оказывалась бесплодна. Бред и реальность переплетались в книге так убедительно, что критикам слышался «ледяной ветер», гуляющий по ее страницам.
Именно о ледяном ветре истории и предупреждал человечество Видал, прозревавший, подобно римскому аристократу, как на смену республике приходит империя, а на смену империи – варварство.
P. S. Зуб даю, что несмотря ни на какую «Майру Брекенридж», в наши дни Видал был бы самым ярым критиком-провокатором «гендерной многополярности».
Лукино Висконти(1906–1976)
Щедро одаренный природой – все, чем он занимался, он доводил до совершенства, – Висконти прежде всего великий «строитель», неутомимый каменщик. Герцог был истинным пролетарием режиссуры, доводя актеров до изнеможения, но сохраняя свежесть гуляки, собравшегося на раут. Как его отец, возведший готический город-декорацию Грацциано. Как герой его великого фильма Людвиг II Баварский, гей и неврастеник, покровитель Вагнера, в разгар пира прагматизма строивший романтические замки.
Поздние фильмы Висконти – те же замки: драгоценные, прекрасные, зловещие, неуместные, декоративные, бессмысленные. Пригодные не для жизни – лишь для «Гибели богов» и «Смерти в Венеции». На взгляд продюсеров, бесполезные: к концу жизни Висконти был готов взять деньги «у самого дьявола» (и брал – старый коммунист – у отвратительного ему ультраправого дельца), лишь бы ему позволили строить его «византийские залы», «гроты» и «зеркальные галереи», как строил их Людвиг в своем Нойшванштайне.
Страсть к замкам и музыке свела с ума и убила Людвига. «Людвиг» смертельно ранил Висконти – на съемках его настиг инсульт.
Сыгравший короля Хельмут Бергер вошел в жизнь Висконти страшновато и непостижимо. Якобы в начале 1960-х Висконти набрасывал портрет своего любимчика Алена Делона, но сквозь его черты проступало какое-то другое лицо. Это был и Делон, и не Делон одновременно. Через несколько лет Гала Дали «подарила» Висконти белокурую бестию Хельмута, и Роми Шнайдер догадалась: тогда Висконти нарисовал своего «Людвига», своего последнего любовника, тогда еще неведомого ему.
Таким же неуместным, как его фильмы, «замком» казался повседневный быт Висконти, если это вообще можно назвать «бытом». Расшитые золотом тканые обои, фамильная мебель, букеты, искусно составленные самим режиссером. Барские привычки: никогда не жить в отелях, путешествовать только поездами. Смокинги и элегантные шарфы, в которых он выходил на съемочную площадку. Сицилийский повар, повсюду сопровождавший хозяина. Четыре лакея в белых перчатках, прислуживавшие, даже если за столом сидел только один гость. Одного из лакеев Висконти заставил побриться наголо: «Иначе он был бы слишком красив».
Старомодная, капризная роскошь никак не сочеталась с «историческим» образом Висконти. Подпольщика, пережившего гестаповские пытки в страшном «пансионе Яккарино», имитацию расстрела, девять дней без еды в камере площадью один квадратный метр, дистрофию. Коммуниста, в конце концов. Неореалиста, снимавшего в глуши, с простонародными «актерами», на сицилийском диалекте фильм «Земля дрожит» (1948) о рыбаках, угнетаемых перекупщиками. Впрочем, никаким неореалистом Висконти не был по той простой причине, что сам же и придумал неореализм в «Одержимости» (1942) и похоронил в «Чувстве» (1954). Но для Висконти все это уживалось естественно: роскошь была для него не роскошью, а привычным, удобным образом жизни. В конце концов, фамильный дворец его предков некогда расписал сам Джотто: один из этих предков – Гаспаро – ставил свои пьесы в декорациях Леонардо.
Чего он не строил, так это «башен из слоновой кости». В них спасаются от своего времени, а Висконти изначально жил в другом измерении. Своим временем он ощущал и XIX век, и 1911-й – год действия «Смерти в Венеции», и годы фашизма, войны, терроризма. В его «Белых ночах» (1957) танцуют рок-н-ролл, в спектакле «Женитьба Фигаро» скелеты отплясывают карманьолу. Времени нет: естественное мироощущение для человека, чей предок беседовал с Данте в «Чистилище» «Божественной комедии». Как нет и смерти. К ней он относился скорее с любопытством, хотя фильмы снимал именно о смерти эпохи, смерти рода, смерти красоты.
Как и его предки, потомки Дезидерия, короля лангобардов, до 1447 года правившие Миланом – на их гербе змея пожирала младенца, – он был «просвещенным тираном». Строил, разрушая. Его любовник, писатель Джованни Тестори, писал: «Возможно, втайне он мечтал властвовать над людьми, чтобы потом их уничтожить». «Для него элегантной была сама негативность в ее садистской и мазохистской двойственности», – выдавала свой страх перед режиссером Клаудия Кардинале. Анни Жирардо вспоминала знакомство с Висконти: «Черные глаза сковывали холодом, пронизывали насквозь, пригвождали к месту. Я целиком в его власти, словно бабочка в руках гениального и безжалостного коллекционера». Дружа с Роми Шнайдер, невестой Делона, он подбивал актера на съемках «Леопарда» переспать на пари с Кардинале.
Ему льстили слова, что, унижая актеров, он обращается с ними как когда-то – с лошадьми: «Актеры – те же чистокровные лошади». К режиссерам был снисходительнее: мы – шарлатаны, мы продаем любовный напиток. Но Феллини как-то назвал «провинциальным мальчишкой»: имел право.