. В 2020 году доля мало или совсем не знающих о репрессиях 1930–1950‐х годов граждан в возрастной группе 18–24 лет достигла 41%[1370].
Данные соцопросов свидетельствуют и о низкой значимости прав человека в современном российском обществе: свобода слова, право на получение информации, право избирать своих представителей во власть традиционно имеют гораздо меньшее значение для россиян, чем социальные и экономические права[1371].
В то время как либеральные свободы и институты сворачиваются и Россия превращается в авторитарное государство с агрессивной экспансионистской политикой, российское общество не может избежать вопросов о возможных ошибках реформ и упущенных возможностях периода перестройки и раннего постсоветского периода — эпохи зарождения общества «Мемориал».
После распада Советского Союза советский тоталитарный режим так и не был публично осужден, его главные репрессивные органы не были запрещены, объявлены вне закона и распущены, а высокопоставленные руководители компартии и сотрудники органов госбезопасности не были лишены возможности заниматься политической и иной публичной деятельностью. В результате выходцы из этих структур и их преемники остались и продолжают оставаться у власти, занимая руководящие посты в государственной сфере, массмедиа и образовании. Ни один виновный в преступлениях советского режима не был привлечен к ответственности, а архивы секретных служб до сих пор фактически закрыты для исследователей. Засекречен и значительный объем информации о местах массовых захоронений расстрелянных жертв сталинского террора.
В отличие от бывших социалистических стран Центральной и Восточной Европы российские улицы, города и другие населенные пункты продолжают носить названия, увековечивающие память об Октябрьском перевороте 1917 года, советском режиме и его вождях. А значит, как и три десятилетия назад, вопрос о декоммунизации России и проработке советского прошлого по-прежнему стоит на повестке дня.
9. Двадцать восемь панфиловцев снова в строю. Почему Россия возвращается к системе государственной идеологии[1372]
После распада СССР российские власти не раз заявляли, что стране необходима объединяющая национальная идея. Но лишь после аннексии Крымского полуострова в 2014 году они впервые в постсоветской истории заговорили о необходимости законодательного оформления государственной идеологической политики и о возможном изменении в связи с этим Конституции. Хотя Кремль пока не выстроил стройный идеологический нарратив и по-прежнему инструментализирует символы из разных исторических эпох, его усилия свидетельствуют о готовности и стремлении возродить идеологические догмы. Эта глава рассказывает об идеологических трендах 2010‐х годов, отражавшихся в официальной риторике властей, в законодательных актах и иных государственных документах, в кадровой политике и официальной политике памяти, свидетельствующих об углубляющейся тоталитаризации российского общества.
Государственная идеология патриотизма
В феврале 2016 года Владимир Путин провозгласил патриотизм российской национальной идеей. Вслед за ним лидер парламентской партии «Справедливая Россия» Сергей Миронов заявил, что норма Конституции, запрещающая установление государственной идеологии, «уже не отвечает национальным интересам»[1373]. Его поддержала омбудсмен Татьяна Москалькова, высказавшая мнение, что дискуссия об исключении запрета на госидеологию является «правомерной»[1374].
В конце октября 2016 года на заседании Совета по межнациональным отношениям при президенте РФ прозвучало предложение создать закон о российской нации, которое было поддержано президентом Путиным. Сергей Миронов назвал эту инициативу первым шагом в «реальном создании государственной идеологии»[1375]. А спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко подчеркнула, что России необходима национальная идея, основанная на патриотизме[1376]. В ноябре глава Комитета Госдумы по делам национальностей заявил, что его комитет приступил к разработке концепции законопроекта о российской нации[1377]. А в начале декабря Путин поручил президиуму Совета по межнациональным отношениям «подготовить предложения о подготовке проекта закона» к августу 2017 года[1378]. И хотя, несмотря на такой мощный старт, закон так и не был принят, патриотическая повестка не канула в небытие: в 2020 году она составила важную часть поправок, внесенных в российскую Конституцию.
Хотя основной целью инициированных Путиным и единодушно принятых Госдумой в марте 2020 года поправок было «обнуление» президентских сроков и предоставление Путину возможности вновь баллотироваться еще на два шестилетних срока — в 2024 и 2030 годах, — поправки содержали и ясную идеологическую составляющую, фиксируя «консервативный разворот страны в ее основном законе»[1379].
Так, в новой статье Конституции 67.1 подчеркивается, что Россия является правопреемником СССР и что «[о]бъединенная тысячелетней историей, сохраняя память предков, передавших нам идеалы и веру в Бога, а также преемственность в развитии Российского государства, [она] признает исторически сложившееся государственное единство». Кроме того, третий пункт той же статьи гласит: «Российская Федерация чтит память защитников Отечества, обеспечивает защиту исторической правды. Умаление значения подвига народа при защите Отечества не допускается». И наконец, четвертый пункт статьи 67.1 обращается к патриотическому воспитанию подрастающего поколения. «Дети, — говорится в обновленном тексте Основного закона, — являются важнейшим приоритетом государственной политики России. Государство создает условия, способствующие всестороннему духовному, нравственному, интеллектуальному и физическому развитию детей, воспитанию в них патриотизма, гражданственности и уважения к старшим. Государство, обеспечивая приоритет семейного воспитания, берет на себя обязанности родителей в отношении детей, оставшихся без попечения»[1380].
Приоритет патриотического воспитания. Тема патриотического воспитания молодежи в новом качестве выдвинулась на первый план примерно в то же время, когда патриотизм был провозглашен российской национальной идеей, в 2016 году. Тогда по инициативе министра обороны Сергея Шойгу при поддержке президента Путина было создано всероссийское общественное движение «Юнармия» для военно-патриотического воспитания детей и школьников 8–18 лет. Среди заявленных целей движения, которое курирует Минобороны и учредителями которого являются Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ), Ветеранская общественная организация Вооруженных сил России и Центральный спортивный клуб Армии (ЦСКА), — «сохранение и приумножение патриотических традиций», «повышение в обществе авторитета и престижа военной службы», «формирование у молодежи готовности и практической способности к выполнению гражданского долга и конституционных обязанностей по защите Отечества»[1381].
С момента основания «Юнармии» приоритетом его высокопоставленных организаторов стал рост численности движения, заявленного в качестве добровольного. Через год после образования в «Юнармии», по данным Минобороны, состояло 70 тыс. школьников[1382]. Примерно тогда же, весной 2017 года, было объявлено, что юнармейцы получат преимущества при поступлении в вузы — им будут начислять дополнительные баллы к ЕГЭ[1383]. В мае 2018 года число участников движения превысило 230 тыс. человек, а в декабре Шойгу анонсировал задачу довести его до полумиллиона[1384]. В 2019 году говорилось, что к 75-летию победы в 2020 году численность «Юнармии» должна достигнуть 1 млн человек (около 6% детей и подростков 8–18 лет)[1385].
В феврале 2019 года в социальных сетях появилась копия телеграммы за подписью ответственного за военно-политическую работу в Восточном военном округе полковника Александра Манакова, в которой шла речь об обязательном вступлении в движение всех детей офицеров. «Отсутствие детей военных в „Юнармии“ будет расцениваться как недопонимание основ государственной политики в сфере патриотического воспитания граждан», — говорилось в документе[1386]. Тогда же, в начале 2019-го, появились сообщения, что Аппарат уполномоченного по правам ребенка Анны Кузнецовой дал распоряжение всем региональным омбудсменам подписывать соглашения со штабами «Юнармии» и ежеквартально отчитываться о вступлении в организацию воспитанников детских домов[1387]. Примерно в то же время стало известно, что Минобороны призвало высшее руководство всех крупных отечественных компаний оборонной промышленности начать создание местных отделений «Юнармии» на своих основных объектах (в качестве их потенциальных членов рассматривались дети сотрудников предприятий)[1388]. После всех этих усилий в «Юнармии», судя по данным на ее официальном сайте, в мае 2020 года состоял хотя и не заветный миллион, но уже более 700 тыс. детей. С 2017 года это движение пережило десятикратный рост[1389].
Как показала практика, патриотическое воспитание в рамках юнармейского проекта вылилось в массовое привлечение школьников к участию в военно-спортивных играх и соревнованиях (для этого активно использовалась игра «Зарница», доставшаяся в наследство от пионерской организации), приобщение их к боевым искусствам, обучение сборке и разборке автомата Калашникова и напоминание детям о национальных победах, прежде всего победе в Великой Отечественной войне[1390].
В развитие темы патриотического воспитания молодежи в конце мая 2020 года, в разгар эпидемии Covid-19 в России, Владимир Путин внес в Госдуму законопроект об организации такого воспитания в школах, средних специальных учебных заведениях и университетах. В общеобразовательные программы помимо учебного плана и других привычных компонентов предлагалось включить рабочие программы воспитания и календарные планы воспитательной работы. «Воспитание» в законопроекте определялось как деятельность, направленная на формирование у учащихся «чувства патриотизма и гражданственности, уважения к памяти защитников Отечества и подвигам героев Отечества, к закону и правопорядку, человеку труда и старшему поколению <…>»[1391]. Закон был принят Госдумой и одобрен Советом Федерации в июне 2020 года[1392].
Идеологические мотивы Кремля. Отмеченный идеологический тренд, как и патриотическая мобилизация молодежи, особенно укрепился после присоединения к России Крымского полуострова и начала российской военной агрессии на юго-востоке Украины в 2014 году. К моменту начала протестных акций на киевском майдане Незалежности осенью 2013 года путинский режим переживал кризис легитимности: уровень его поддержки достиг самых низких показателей с 2000 года. Аннексировав Крым и развернув мощную кампанию пропаганды, Кремлю удалось вернуть поддержку населения.
Это был далеко не первый случай за время правления Путина, когда массовая консолидация была обусловлена военным конфликтом и противостоянием с Западом. Рейтинг президента уже достигал посткрымского максимума в 1999, 2003–2004 и 2008 годах. Каждый раз это происходило на фоне военных действий и противостояния с Европейским союзом и США по поводу Сербии, Ирака, Грузии и Украины. Все эти кампании тоже эксплуатировали антизападные мотивы, «соединяя риторику массового ресентимента, патриотизма и реванша»[1393].
Однако пропагандистская кампания, развязанная на государственном телевидении одновременно с военными действиями на территории Украины, оказалась беспрецедентной по интенсивности и агрессивности. Рост одобрения Путина на посту президента составил 25 процентных пунктов, поднявшись с 61% в ноябре 2013 года до 86% в июне 2014 года[1394]. Одновременно произошла резкая перемена общественных настроений в отношении стран Европы и США: согласно данным «Левада-центра», в январе 2015 года доля негативно относящихся к Европейскому союзу достигла рекордных 71%, к США — 81%, в то время как, например, в марте 2011 года хорошо относились к ЕС 62%, а к США 54% россиян[1395].
С этого момента внешняя политика стала для путинского режима, фактически переведшего страну в режим милитаристской мобилизации, главным фактором консолидации населения. Как отмечал социолог Лев Гудков, еще в Мюнхенской речи Путина в феврале 2007 года «внешняя политика России приобрела черты геополитической миссии — неистовое послание „одряхлевшему и клонящемуся к закату“ Западу, утратившему свои традиции и мораль»[1396]. Эта тенденция оформилась с возвращением Путина в Кремль в 2012 году и особенно после аннексии Крыма, когда, по мнению кремлевских идеологов, «Россия возродилась как „великая держава“ благодаря силе национального духа и сохранению христианских ценностей, а также мощной и обновленной армии <…>. Она имеет свои интересы и право силы, освященное ее прошлыми заслугами перед народами Европы, которых она освободила от фашизма»[1397]. «Мы сильнее всех. Потому что мы правы. Сила — в правде. Когда русский человек чувствует правоту, он непобедим», — заявил в одном из интервью 2014 года президент Путин[1398].
Отличительной чертой Посткрымской кампании стало то, что, помимо традиционной «враждебности» Запада, российские власти стали особенно отчетливо насаждать представление о Западе как источнике чуждых ценностей и рассаднике аморализма[1399]. Эти установки позволили государству в союзе с православной церковью, традиционно разделяющей антизападные и антилиберальные принципы, усилить вмешательство в частную жизнь граждан, укрепляя «консервативные» ценности. Пример тому — закон о декриминализации домашних побоев, подписанный президентом 7 февраля 2017 года[1400].
Эрозия легитимности путинского режима, ставшая очевидной в ходе массовых протестов 2011–2012 годов против фальсификации выборов и возвращения Путина на третий президентский срок, побудила власти активизировать борьбу с оппозиционными представителями гражданского общества. Не случайно Стратегия национальной безопасности России, утвержденная указом президента в конце 2015 года, среди основных угроз государственной и общественной безопасности выделяет «деятельность иностранных и международных неправительственных организаций, финансовых и экономических структур, а также частных лиц, направленн[ую] на дестабилизацию внутриполитической и социальной ситуации в стране, включая инспирирование „цветных революций“, разрушение традиционных российских духовно-нравственных ценностей»[1401].
Главным средством дискредитации участников протестного движения стало обвинение в том, что они являются проводниками антироссийских интересов Запада. С 2012 года в России приняты десятки репрессивных законов, ущемляющих конституционные права и свободы граждан. Среди них закон об НКО — «иностранных агентах» и закон о государственной измене, реанимировавшие антизападную риторику периода холодной войны[1402]. После аннексии Крыма демонизация несогласных достигла апогея, их прямо назвали «пятой колонной». В начале марта 2014 года Путин заявил, что «некоторые западные политики уже стращают нас не только санкциями, но и перспективой обострения внутренних проблем. Хотелось бы знать, что они имеют в виду: действия некоей пятой колонны — разного рода „национал-предателей“…»[1403]. На федеральных каналах в то же время один за другим появлялись фильмы, дискредитировавшие несогласных[1404].
Официальная политика памяти: историческая преемственность и национальное единство vs фальсификации и очернение истории
Апелляция к патриотизму как национальной идее обусловила рост значимости прошлого как источника легитимации режима. С одной стороны, власть демонстрирует свою преемственность с многовековой российской историей, делая акцент на примирении и национальном единстве, с другой — выражает намерение активно бороться с любыми попытками критической рефлексии и альтернативной интерпретации прошлого.
Это хорошо прослеживается на примере официальных заявлений в преддверии 100‐летней годовщины революции 1917 года. Они были сделаны буквально под копирку. «Уроки истории нужны нам прежде всего для примирения, для укрепления общественного, политического, гражданского согласия, которого нам удалось сегодня достичь. Недопустимо <…> в собственных политических и других интересах спекулировать на трагедиях», — заявил в ежегодном послании к Федеральному собранию 1 декабря 2016 года президент Путин[1405]. «Память о тех драматических событиях не должна становиться дополнительным источником раскола нашего общества», — высказался в начале января 2017 года спикер Госдумы РФ Вячеслав Володин[1406].
«Многие из несистемной оппозиции попытаются провести параллели между 1917 годом и нынешним временем, чтобы заявить, что и сейчас может произойти подобная революция», — предостерег председатель комитета Совета Федерации по обороне и безопасности Виктор Озеров. «По замыслу „оранжевых“ политтехнологов, число „2017“ должно ассоциироваться с революцией и применяться в качестве политического маркера, способствующего расколу социума. Поэтому не исключены исторические фальсификации и провокационные интерпретации этапов истории», — предупредил автор одиозного пакета антитеррористических законов, вступивших в силу 20 июля 2016 года, которые, в частности, ввели уголовное преследование за недоносительство и позволили судить подростков, достигших 14-летнего возраста[1407].
Еще раньше, в мае 2015 года, министр культуры Владимир Мединский (2012–2020) на круглом столе Российского военно-исторического общества «100 лет Великой российской революции: осмысление во имя консолидации» сформулировал «тезисы платформы национального примирения», связанные с предстоящим юбилеем. По мнению министра, примирение возможно через «признание преемственности исторического развития от Российской империи через СССР к современной Российской Федерации»; «осознание трагизма общественного раскола»; «осуждение идеологии революционного террора» и «понимание ошибочности ставки на помощь зарубежных „союзников“ во внутриполитической борьбе»[1408].
Таким образом, с точки зрения государственной власти, 100‐летие революции 1917 года не предполагало осмысления ее причин и последствий. Этот юбилей был использован исключительно для стабилизации и легитимации режима.
Вполне осознавая высокий потенциал истории в деле консолидации населения, Кремль неустанно и настойчиво требует «правильного» отношения к прошлому. Стратегия государственной культурной политики до 2030 года, утвержденная правительством в марте 2016 года, относит к «наиболее опасным для будущего РФ возможным проявлениям гуманитарного кризиса» «деформацию исторической памяти, негативную оценку значительных периодов отечественной истории, распространение ложного представления об исторической отсталости России»[1409]. Согласно российской Доктрине информационной безопасности, утвержденной указом президента в декабре 2016 года, необходима «нейтрализация информационно-психологического воздействия, в том числе направленного на подрыв исторических основ и патриотических традиций, связанных с защитой Отечества»[1410].
Первые системные попытки контролировать культурное пространство под предлогом защиты национальной истории были предприняты государством намного раньше. В утвержденной в 2008 году Концепции внешней политики одной из ключевых задач Российского государства провозглашалось противодействие «попыткам переписать историю и использовать ее в целях нагнетания конфронтации и реваншизма в мировой политике, подвергнуть ревизии итоги Второй мировой войны»[1411]. В мае 2009 года специальным указом президента (в тот момент этот пост занимал Дмитрий Медведев) была учреждена Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Комиссия была создана для расследования и борьбы с так называемыми фальсифицированными версиями истории, которые будто бы наносят ущерб «международному престижу» России, чтобы «защитить Россию от фальсификаторов истории и тех, кто отрицал бы советский вклад в победу во Второй мировой войне»[1412]. Комиссия стала ответом российских властей на якобы «недружественную» политику памяти западных, и прежде всего балтийских, стран (одним из триггеров стал перенос памятника советскому воину-освободителю из центра Таллина на городское военное мемориальное кладбище в апреле 2007 года)[1413].
Постоянно твердя о недопустимости фальсификации истории, власть сама активно занимается мифотворчеством, не брезгуя при этом фактическим подлогом, как, например, в случае с легендой о 28 панфиловцах. История о героях, якобы отстоявших Москву зимой 1941 года, разоблаченная еще в 1948 году Главной военной прокуратурой СССР, снова ревниво оберегается от развенчания и намеренно сакрализуется[1414]. В марте 2016 года был отправлен в отставку директор Государственного архива РФ Сергей Мироненко, незадолго до этого назвавший историю о подвиге 28 панфиловцев мифом. Осенью того же года министр культуры Мединский заявил, что 28 панфиловцев — это «святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться, а люди, которые это делают, мрази конченые»[1415].
Мединский является еще и главой Российского военно-исторического общества (РВИО), основанного в конце 2012 года указом президента Путина «в целях содействия изучению отечественной военной истории и противодействия попыткам ее искажения, обеспечения популяризации достижений военно-исторической науки, воспитания патриотизма и поднятия престижа военной службы»[1416]. Реализуя государственную политику в области культуры, РВИО участвует в создании памятников, музеев, книг (в том числе истории Крыма и «Новороссии»), финансирует и продюсирует фильмы историко-патриотической тематики (одним из них стал фильм «28 панфиловцев», снятый режиссером Андреем Шальопой в 2016 году)[1417].
За другими легендами и мифами, продуцируемыми властью, скрывается желание подменить историческую память, переложить ответственность за советские преступления на другие страны. Так, в 2017 году в мемориальном комплексе на месте массовых расстрелов польских офицеров, проводившихся органами НКВД в 1940 году в Катыни (правда об этом десятилетиями скрывалась), были размещены информационные стенды со сведениями о красноармейцах, погибших в польском плену в 1919–1922 годах, хотя к Катынскому лесу эти факты не имеют никакого отношения. Через подобный «перехват» повестки у мемориального комплекса, чтущего память убитых по приказу Сталина поляков, вина за конкретное преступление размывается и релятивизируется. Как подчеркивает глава польской комиссии общества «Мемориал» историк Александр Гурьянов, «это еще одна манипуляция — с целью отвлечь внимание посетителей катынского мемориала от его главного назначения: увековечения памяти жертв сталинского террора, навязать образ Польши как неизменно враждебной нам страны и этим подтолкнуть к оправданию расстрела польских военнопленных»[1418].
Другим примером «захвата» повестки и переноса ответственности стали раскопки, начатые РВИО в августе 2018 года в карельском урочище Сандармох — месте массовых захоронений жертв советского террора. Заявленной целью раскопок стал поиск якобы расстрелянных там финнами в годы Второй мировой войны советских военнопленных (никаких документальных подтверждений тому, что в Сандармохе подобные расстрелы военнопленных производились, не существует). Эти раскопки совпали с повторным арестом карельского историка Юрия Дмитриева, открывшего место расстрела в Сандармохе и создавшего там мемориал жертвам сталинского террора[1419]. Для многих наблюдателей и гражданских активистов очевидно, что преследование Дмитриева вызвано местью за его упорную деятельность по сбору имен репрессированных и их палачей и что раскопки РВИО — это попытка переформатировать мемориальный комплекс, привлекший в последние годы, благодаря усилиям карельского историка, нежелательное для властей общественное внимание[1420].
В то же время российские власти все ревнивее оберегают информацию о лицах, причастных к массовому террору. Так, в июле и октябре 2019 года сотрудники «Мемориала» дважды обращались в Генеральную прокуратуру с просьбой предоставить им информацию об одиннадцати прокурорах, входивших в 1930‐е годы в состав «троек» НКВД, но получили отказ. При обжаловании отказа «Мемориал» столкнулся с противодействием судебной системы: суды первой и апелляционной инстанций становились на сторону Генпрокуратуры, обосновывая это законом «О персональных данных» (как заявил судья Мосгорсуда, прокуроры «не подписывали соглашение об обработке персональных данных»)[1421]. Также отклонен был иск «Мемориала» к Управлению ФСБ Республики Карелии, отказавшемуся предоставить истцу копии протоколов «троек» НКВД Карельской АССР[1422].
Одновременно исследователи, пытающиеся установить личности участвовавших в репрессиях сотрудников органов госбезопасности, испытывают на себе постоянное давление: как правило, их обвиняют в разглашении персональных данных. После того как в ноябре 2016 года «Мемориал» опубликовал список кадровых сотрудников НКВД «Кадровый состав органов государственной безопасности СССР. 1935−1939», составленный историком Андреем Жуковым, анонимные звонки и угрозы начали поступать в том числе историку Юрию Дмитриеву[1423]. А организатор проекта «Расследование Карагодина» Денис Карагодин, стремящийся установить обстоятельства бессудной казни собственного прадеда в 1938 году, в марте 2021 года рассказал о повторной попытке привлечь его к уголовной и административной ответственности, а его сайт «признать „оператором персональных данных“, распространяющим клевету о сотрудниках НКВД СССР», за «сбор и обработку персональных данных, клевету, шпионаж, разглашение гостайны и нарушение неприкосновенности частной жизни сотрудников НКВД СССР»[1424].
Помимо использования инструментов пропаганды и административного ресурса для продвижения официальной политики памяти, российские власти систематически препятствуют открытию архивов и публикации сведений о советской эпохе[1425]. Очевидно, что реальной целью государственной борьбы с фальсификацией истории является подавление импульсов критического осмысления прошлого, воспрепятствование критике советского руководства и осуждению советских преступлений. Решению именно этих задач должна также послужить введенная в Уголовный кодекс в мае 2014 года норма о «запрете реабилитации нацизма»[1426]. Первый обвинительный приговор по данной статье, вынесенный Пермским краевым судом 30 июня 2016 года, осудил местного жителя Владимира Лузгина за размещение на странице «ВКонтакте» ссылки на статью, в которой, согласно постановлению суда, «содержались заведомо ложные сведения о деятельности СССР в годы Второй мировой войны. А именно, утверждение, что ее развязали коммунисты (Советский Союз) совместно с Германией». Эти сведения, по мнению суда, противоречат «фактам, установленным приговором Нюрнбергского трибунала»[1427].
Рост сталинского мифа
В контексте отмеченного идеологического поворота резко возросло значение фигуры Сталина и в официальной политике памяти, и в российском общественном сознании. Пока власть не прославляет Сталина открыто, но вся ее политика и риторика способствуют росту сталинского мифа.
В то время как соседняя Украина в последние годы активно сносила памятники Ленину и другим советским вождям, в России, где с прежних времен сохранились тысячи статуй Ленина, появились десятки новых памятников Сталину. Большинство монументов были установлены коммунистами при попустительстве или поддержке местных властей, но некоторые открывались в присутствии чиновников самого высокого ранга. В феврале 2015 года председатель Госдумы Сергей Нарышкин присутствовал на открытии в Ялте скульптурной группы в составе Сталина, Рузвельта и Черчилля по случаю юбилея встречи «Большой тройки» в 1945 году[1428]. В июле 2016 года в селе Хорошево Тверской области около дома, где во время поездки на фронт 4–5 августа 1943 года останавливался Сталин, РВИО воздвигло памятник генералиссимусу. На открытии присутствовал министр культуры и глава РВИО Владимир Мединский[1429]. В сентябре 2017 года бюст Сталина (наряду с другими бывшими правителями России и генсеками СССР) появился в Петроверигском переулке в центре Москвы в сквере, где расположено здание РВИО, по инициативе которого была создана так называемая «Аллея правителей»[1430].
Фигура Сталина под воздействием пропаганды все больше связывается с победой СССР в Великой Отечественной войне, по-прежнему являющейся краеугольным камнем коллективной памяти и главным источником национальной гордости в России (в марте 2016 года 71% опрошенных согласились с тем, что «какие бы ошибки и пороки ни приписывались Сталину, самое важное, что под его руководством наш народ вышел победителем в войне»)[1431]. Для восприимчивого к телевизионному воздействию массового зрителя оказалось важно, что военные успехи расширили сферу влияния СССР, заставили весь мир «считаться» с ним, помогли обрести статус мировой державы[1432]. В новых войнах, которые Кремль ведет в Украине и Сирии, он умело эксплуатирует риторику, язык и символы Второй мировой войны, представляя современные военные операции в качестве «войн священных», битв добра со злом, где Россия, по аналогии с противостоянием гитлеровскому фашизму, является безоговорочным носителем «добра».
Фигура Сталина чрезвычайно удобна для российского режима, поскольку за ней стоит идея великой державы, имперской экспансии и национального величия, а также идея неподотчетности, неподконтрольности власти обществу. Образ вождя позитивно преподносит приоритет государственных интересов над частными, легитимирует насилие для достижения этих интересов и необходимость жертв для окончательной победы над «врагами»[1433].
В ходе «болотных процессов» — уголовных преследований нескольких десятков участников оппозиционных акций на Болотной площади в Москве накануне майской инаугурации Путина 2012 года — путинский режим перешел к прямому запугиванию несогласных. Приговоры по «болотному делу» (два-три года заключения), как и по более поздним делам (например, «московскому делу» 2019 года), продемонстрировали, что Кремль делает все возрастающую ставку на страх как инструмент внутренней политики[1434]. В этом контексте образ Сталина, за которым стоит образ жуткой, безжалостной силы, излучающей наследственный страх, представляется незаменимым в деле подавления любого морального сопротивления нынешнему режиму.
Хотя социологи фиксировали рост положительных оценок фигуры Сталина еще с начала 2000‐х годов, качественное изменение в восприятии его исторической роли пришлось на посткрымский период. В 2012–2015 годах почти вдвое — с 25 до 45% — увеличилась доля россиян, считающих, что жертвы, которые понес советский народ в сталинскую эпоху, были оправданы великими целями и достижениями[1435]. Если в августе 2007 года 72% респондентов «Левада-центра» были готовы назвать сталинские репрессии политическим преступлением, которому не может быть оправдания, то в марте 2016 года так считали только 45% опрошенных[1436]. В 2019 году положительное отношение к вождю достигло беспрецедентных 70%, а уровень отрицательного отношения к его фигуре снизился до 19%[1437].
***
Аннексия Крыма и военная агрессия на востоке Украины привели к конфронтации Российского государства с мировым сообществом. Эта ситуация повлекла качественные изменения как во внешней, так и во внутренней политике и привела к конструированию основ де-факто уже действующей в России идеологии.
«Это идея разделенной нации, которая снимает любые вопросы об институциональной системе — о представительстве, о праве, о международном устройстве, и, напротив, создает искусственную, мифологическую конструкцию, в центре которой тезис о существовании органического целого — тысячелетней России. Это вера в единство по крови или происхождению как в основу общественной солидарности» — так описывает существующую в России идеологию социолог Лев Гудков[1438].
Эта идеология также включает: образ врага, противопоставление «своих» и «чужих», милитаризм, оправданный победой во Второй мировой войне, мифологизацию и героизацию прошлого, борьбу со всеми, кто это прошлое «неправильно» интерпретирует. В этом контексте образ Сталина умело инструментализуется Кремлем для легитимации неподконтрольной власти, великодержавной экспансии, активизации страха перед государством.
И хотя под идеологией в России по-прежнему зачастую подразумевается пакет запретительных мер, возрождение идеологического нарратива, включение консервативных идеологических положений в российскую Конституцию и усиление патриотической мобилизации свидетельствует о дальнейшей тоталитаризации авторитарного режима Владимира Путина.