Проезжали через многие, сначала затихшие, как будто вымершие, а ближе к фронту – уже заселенные тыловыми армейскими подразделениями деревни. На колхозных полях не было видно ни техники, ни людей. Зато канонада с каждым часом нарастала. Когда стали четко слышны пулеметные очереди, нашли укромное место на опушке леса у ручья. Спешились. Оставили с лошадьми двух коноводов и отправились выбирать наблюдательный пункт. Было раннее утро. Солнце только поднялось над горизонтом. Впереди слышна ружейно-пулеметная перестрелка. Огневики пушечной батареи рассказали, как безопасней пройти на наблюдательный пункт батареи. Не прошли и половины дистанции до НП, как услышали завывающий звук самолета. Это приступила к работе так называемая «рама» – немецкий самолет-разведчик с двойным фюзеляжем. Заработали и батареи противника, обрабатывая передний край нашей обороны. Но нам разрывов видно не было.
Появился, а затем стал быстро усиливаться гул теперь уже не одиночного самолета. Из-за горизонта появились три самолета Ю-87. Сделали круг над нашими позициями, зашли на второй и в одном месте круга стали со страшным воем проваливаться. Выходили из пике, набирали высоту и снова заходили на цель. Во время пикирования от самолетов отделялись черные капли, и были видны вспышки стреляющих пушек и пулеметов.
Сделав несколько заходов, самолеты ушли, а мы поспешили на высоту, чтобы укрыться на наблюдательном пункте. Как-то неуютно лежать на открытом месте, когда над тобой делают заходы на цель самолеты противника.
По неглубокому ходу сообщения, нагнувшись, прибежали на наблюдательный пункт. Небольшой блиндажик в один накат на скате невысокого холма, полого спускающегося к речке. На земляных нарах, прикрытых плащ-палаткой, сидел лет тридцати – у нас командиры такого возраста считались стариками – старший лейтенант. Сбившиеся черные волосы закрывали широкий лоб. Шевиотовая офицерская гимнастерка порядком помята, но застегнута на все пуговицы. Офицерская полевая портупея в полном комплекте, даже свисток занимает свое место. Взгляд сосредоточенный, строгий.
Наш старший командир, начальник разведки дивизиона младший лейтенант Куропаткин, доложил по всей форме, кто мы и цель нашего прибытия.
– Садись, младший лейтенант, я уже все знаю. Мне звонили с батарей. Ты зачем привел такую ораву? Или ты думаешь, у меня здесь казарма? Ты видишь, мы еле вмещаемся вчетвером. Отправляй своих гавриков обратно. Могу оставить только двоих, и то на день-два, не больше. Это сегодня фрицы нам дали выходной, а завтра ты увидишь, что здесь будет твориться.
Наш Куропаткин стал уговаривать старшего лейтенанта разрешить нам понаблюдать за передним краем до вечера, а за ночь мы оборудуем свой НП.
Остановились на том, что он двух своих разведчиков отправит в тыл – на батарею, отдохнуть, помыться и отоспаться, а нас шесть человек оставляет при условии, что мы будем выполнять роль разведчиков-наблюдателей батареи, то есть вести журнал наблюдателя и при появлении чего-нибудь существенного докладывать командиру батареи. Оставляет только шесть, и не больше. Все восемь человек в блиндаж НП не вместятся. Двое наших отправились к лошадям, а мы, сложив в угол свои ранцы, приступили к работе.
Ознакомились со схемой ориентиров. Младший лейтенант составил график дежурства наблюдателей, и приступили к работе. Первым занял место у окуляров стереотрубы командир. Мы, расположившись прямо на полу наблюдательного пункта и в ходе сообщения возле него, с нетерпением ждали своей очереди. Нам казалось, что он так никогда и не уйдет от стереотрубы. Но вот Куропаткин заявил, что на переднем крае ничего не видно, и уступил место следующему. Договорились, что каждый понаблюдает по 10 минут, а уже затем наблюдение пойдет по графику.
А тем временем старший лейтенант рассказывал, что на этом рубеже их дивизия стоит уже больше 10 дней, – к сожалению, память не сохранила номер дивизии – и что все это время противник атакует наши позиции. Бывает, что имеет успех – тогда ему удается потеснить нашу оборону. Наши переходят в контратаку, и он, не успев закрепиться, снова откатывается назад.
Подошла и моя очередь занять место у стереотрубы. День стоял солнечный. Видимость хорошая. Десятикратное увеличение прибора и небольшая дальность позволяли видеть каждую морщинку на местности. В сторону противника, прямо на запад, – пологий спуск, поперек которого в нескольких сотнях метров от нас протянулись наши окопы. Метрах в ста впереди окопов протекала речка шириной метров пятнадцать. Это нейтральная – ничейная земля. Прямо за речкой – еще в полусотне метров – уже окопы противника. Левее основного направления к самым вражеским окопам подходила низина, поросшая кустарником. Она позволяла немцам скрытно перебрасывать на передний край подкрепления и боеприпасы. Еще левее на горизонте были видны остатки деревни – колодезные журавли да обгоревшие деревья. В центре обзор закрывался переломом холма, северный скат которого покрывал смешанный лесок.
В наших окопах кипела жизнь. Были видны головы передвигающихся красноармейцев, направленные в сторону противника винтовки, а кое-где и «максимы». На стороне противника ни единого движения заметно не было, только кое-где поднимались над землей дымки от пулеметных очередей да винтовочных выстрелов. Перед нашими окопами рвались одиночные снаряды или мины. Наша артиллерия молчала.
Кончилось время, отпущенное на обзорный осмотр переднего края. К стереотрубе сел наблюдать проходивший первым по графику, а мы, свободные от дежурства, устроились на отдых – кто где. Здесь же, на земляном заплеванном полу, подстелив плащ-палатку, уснули.
Весь день шла ружейно-пулеметная перестрелка. Впереди нашего наблюдательного пункта в районе наших оборонительных сооружений непрерывно рвались одиночные орудийные снаряды и мины. Над нами с шипением проносились снаряды тяжелой артиллерии, работающей по нашим батареям. Наша артиллерия молчала. Артиллеристы берегли снаряды.
Подошел вечер. Над горизонтом стала спускаться дымка вечернего тумана. Видимость ухудшилась, а затем и вовсе пропала. Вооружившись двумя саперными лопатами, взятыми у благодетелей, приступили к оборудованию своего наблюдательного пункта. Работали всю ночь. Одни копали, другие заготавливали и носили жерди и хворост. Орудием для заготовки лесоматериала нам служили клинки.
Укрытие получилось не хуже, чем у наших соседей. Правда, только в архитектурном отношении. В прочности наш наблюдательный пункт отставал. У соседей он был перекрыт бревнами в два наката, а у нас жердями и хворостом. Для маскировки присыпан землей и укрыт дерном. Отрыли даже ход сообщения, соединив его с ходом сообщения наших соседей.
Траншея была мелкая, и пройти по ней можно было только на четвереньках, но при необходимости можно было выйти не замеченным противником. Мы знали, что как мы, так и немцы в первую очередь охотятся за наблюдательными и командными пунктами. При уничтожении НП артиллерия остается слепа, а пехота на какое-то время – неуправляема.
У амбразуры, на вбитый в стенку обрубок жерди, установили стереотрубу, а через перекрытие просунули перископ. Теперь у нас для наблюдения было два оптических прибора. Биноклями, их у нас было два, в наших условиях пользоваться было опасно. Другое дело, когда идет наступление. Там весь передний край закрыт гарью и пылью настолько плотно, что блеска стекол приборов противник не разглядит.
Коротка летняя ночь. Не успели закончить маскировочные работы, как ночь посерела. Быстро рассветало. Надо было готовиться к жаркому дневному бою. Нам говорили, что предыдущий день затишья – это как перед грозой или даже перед бурей. Быстро позавтракали и, оставив наблюдателя и дневального у входа на НП, легли отдохнуть после бессонной ночи. Усталость и завтрак сделали свое дело. Через несколько минут все спали.
Сон был прерван сплошным гулом разрывов и криком дежурного наблюдателя Козинцева:
– Началось!
Это был наш первый бой. Шла обработка нашего переднего края. Земля дрожала и стонала. Над нами проносились наши и вражеские снаряды. С включенными сиренами пикировали «юнкерсы». Трудно подобрать слова для описания увиденного. Кажется, сама бездна вырвалась наружу. Все пространство покрылось черной копотью разрывов и поднятой в воздух землей. Разрывы мин, снарядов, бомб и рев самолетов создавали сплошной непрерывный гул. Давило на барабанные перепонки. Невозможно было расслышать слов находившихся рядом людей. Даже в укрытиях тянуло к земле так, что хотелось лечь и прижаться к ней, родной. А сколько она, наша родная земля, и сейчас, и потом, за долгие почти четыре года войны, укрывая собой, спасала нас от смерти. Мы прильнули к окулярам приборов. Залегли с биноклями по ходу сообщения. Знали, что через некоторое время немцы перейдут в атаку, а огонь перенесут в глубь нашей обороны, то есть по наблюдательным пунктам.
Прошло тридцать минут артподготовки. Передний край покрылся черным дымом. Казалось, что там не может остаться ничего живого. А если это так, то немцы пойдут на нас беспрепятственно, и мы не сможем оказать даже чуть заметного сопротивления. Уже позже, на обратном пути, когда мы делились между собой впечатлениями от проведенных на переднем крае дней, все признавались, что такое чувство было у каждого.
Неожиданно все стихло. В одно мгновение прекратила огонь вся артиллерия. Только самолеты своим ревом нарушали тишину. Не успели мы облегченно вздохнуть, как земля вздрогнула во много раз сильнее, чем прежде, а земля, прикрывающая нашу землянку, сплошным потоком посыпалась нам на головы. Это немцы перенесли огонь в глубь обороны, по так называемому второму рубежу, и пошли в атаку на наш передний край.
Переднего края не видно. Все напрягали слух, вслушиваясь в гул боя. Ждали, когда заговорят наши пулеметы. И заговорят ли? Но вот сквозь гул артиллерии прорезались очереди наших «максимов» и «дегтяревых». Над головой прорезали воздух снаряды наших батарей.
Минут через пятнадцать обработки второго рубежа артиллерийский огонь противника стал заметно затихать. Теперь немецкая артиллерия вела огонь по району наших артиллерийских батарей да минометы малых калибров обстреливали передний край. Поднятая в воздух пыль стала садиться, а дым поднялся над горизонтом, и проявилось, сначала как в тумане, а затем все четче, поле боя.