Когда закончилась финская война, я с друзьями добрался до дивизии, в которой служил дядька. Солдаты нас хорошо приняли и привели на высоту, где я увидел дощечку на братской могиле – «Командир взвода Богданов Георгий Иванович и еще 17 бойцов». Вернулись, прихожу к бабушке, рассказал, что сам видел, а она настаивает, что дядька жив.
В начале лета 42-го года я получил из Ленинграда письмо от этого дядюшки. Мать была эвакуирована, и его письмо переслали соседи. Оказывается, дядька был ранен в живот и попал в плен. Когда закончилась война, был обмен пленными. После освобождения из плена он оказался в лагере, на Печоре. Добывал уголь. Он пишет, что пошел на фронт добровольцем.
Одновременно с письмом от дядьки я получил пару писем от соседей и узнал, что отец, брат и бабушка погибли. Я стал проситься из зенитного дивизиона в разведку. И после того, как неоднократно подавал рапорты, в конце декабря 42-го года или в январе 43-го года, я попал в отряд разведчиков.
– Вернемся к финской войне. По вашему мнению, тогдашнему и нынешнему, это была нужная война в преддверии большой войны или это была лишняя трата материальных и людских резервов?
– Вы знаете, в 18 лет мы не могли так рассуждать, нужная война или нет. Вы совсем с других позиций смотрите. Тогда мы постоянно чувствовали огромную напряженность в международных отношениях. Рассуждать «нужно или не нужно» в то время мы и думать не могли. Мы готовились. У меня были значки «БГТО», «Ворошиловский стрелок». Я с закрытыми глазами собирал и разбирал пулемет «максим». За плечами были уже два парашютных прыжка.
И с сегодняшних позиций я скажу: если бы не мудрая политика наших руководителей, которые вовремя переориентировались и столкнули лбами Англию и Германию, то вообще бы нашего государства – Советского Союза и нынешней России – не существовало. Мы были бы изолированы, и весь мир бы объединился против нас. Понимаете? Мы ничего бы не успели сделать. И даже в школе мы понимали, что Германия – наш враг. И тут вдруг – «дружба с немцами». Конечно, это был шок. Но, как показало время, это тот случай, который спас нашу страну от катастрофы. Иначе бы немцы объединились с англичанами, французами. Они бы разделались сперва с нами, а потом уже с англичанами. Но Гитлер просчитался, переоценил свои силы. С другой стороны, Сталин был уверен, что Гитлер на два фронта воевать не будет. И не только Сталин, но и Политбюро – прежде чем решить какой-то вопрос, Сталин всегда выносил его на Политбюро. И они там все обсуждали.
– А как узнали, что началась война с Финляндией?
– По радио объявили. И сразу мобилизация всех возрастов. Все думали, война два-три дня, ну две недели. Потом поняли, что застряли надолго. И это было как гром среди ясного неба. Маленькая Финляндия оказала такое сопротивление. Я думаю, что это оказалось неожиданным и для наших руководителей. Выяснилось, что наши танки не очень, а еще во время войны в Испании выяснилось, что наши самолеты уступают немецким. И тогда бросили огромные средства на перевооружение армии.
– Как изменилась обстановка в городе, когда началась финская война?
– Не скажу, что было полное затемнение и все движение прекращалось, но все же… Ввели карточную систему. Очереди за маслом, за сахаром… Борис, мой младший брат, 26-го года рождения, раньше всех вставал, занимал очередь, а потом к нему все бабки подходили. Зима была тяжелая – очень сильные морозы.
– Вас призвали на службу в качестве рядового, а почему не отправили в училище?
– В 1940 году нас еще не призывали, но я уже сдавал экзамены в Ленинградское училище им. Фрунзе, и сдал на одни пятерки. Я хотел в Ленинграде учиться. А мне предложили только что организованное Севастопольское военно-морское училище им. Ленинского Комсомола Украины. И я отказался. Мне еще не исполнилось 19 лет, и я ушел, стал ждать призыва.
Почему мне хотелось попасть именно в училище им. Фрунзе? Мы жили в коммунальной квартире, и одну из комнат занимали бывшие владельцы этой квартиры – дворянская семья Родендорф, у них все родственники были флотские офицеры. Когда Финляндия получила независимость, в 1918 году Родендорф – командир подводной лодки – привел лодку со всем экипажем из Ханко сюда, в Петербург, и сдал ее Советскому правительству. Но сам служить отказался. А в 1925 году его расстреляли. Его сестра вышла замуж за моряка. Ее муж, полковник Грецкий, служил начальником управления береговой обороны в наркомате ВМФ. Мы встретились, когда я с Дальнего Востока вернулся, в 1946 году.
Я в этой семье дневал и ночевал, всего Брэма там прочитал, энциклопедию Брокгауза. Бывало, что я у них и засыпал за чтением. В этой семье мне столько о флоте рассказали. Мечтал о кадетском ленинградском корпусе, традициях и флоте.
– Репрессии против семьи Родендорф продолжались?
– Второго брата выслали в 1934 году, после убийства Кирова. Ленинград был очищен от нежелательных элементов. Многие дворянские семьи были высланы.
– Различие в социальном происхождении детей вызывало конфликты?
– У нас была очень дружная образцово-показательная квартира. В квартире девять комнат. Наша рабочая семья, детей – четверо. Огромная семья, две комнаты. Вторая семья – мастера Балтийского завода. У него – пять ребят. Трое старше меня, девочка моего возраста, один младше меня. Семья директора Пассажа Ериносова, и семья – эти дворяне. В квартире каждую неделю уборка. Надо мыть окна, а они четыре метра высотой – это на Петроградке, угол Максима Горького (Кронверкского) и Блохина.
Я набирал футбольную команду и в волейбол команду организовывал – и выводил полквартиры своей. Квартира была дружная – все праздники начинались по комнатам, а потом все вместе собирались. Это в какой-то мере сохранилось и после войны.
В ноябре 1940 года меня призвали на флот и, первого и единственного из класса, отправили на Север, остальные пошли весной. 72-я команда. Все смеялись – 72 статья Уголовного кодекса давала до двух лет за хулиганство, а тут меня отправили на Соловки, в учебный отряд Северного флота.
Провожали меня всем классом, и все плакали. То, что я был призван первым, меня спасло, – все однокашники погибли в первый месяц войны. Они оказались «пушечным мясом».
Учебный отряд был организован тогда на Валааме, остров освободили во время финской войны. В учебном отряде я недолго пробыл. Потом Соло́мбала – это под Архангельском, где флотский экипаж был. Там нас распределили и на барже вывезли на Соловки. Через неделю выдали нам огромные мешки с обмундированием.
Я получил назначение в бригаду торпедных катеров. Но когда я попал в Полярный, выяснилось, что бригады как таковой нет. Деревянные катера были на просушке. Я там потолкался несколько дней, и распоряжением отдела кадров Северного флота был направлен во взвод управления зенитного дивизиона ПВО главной базы Северного флота. Артиллерийский зенитный дивизион – четыре 76-мм батареи. Там я присягу принимал и там войну встретил.
Я попал в очень хорошие руки. Первый командир взвода потом стал моим другом. Он после войны работал коммерческим директором китобойной флотилии в Одессе…
Я оказался полезным человеком для нашего дивизиона. Во-первых, я обучал молодых, так как далеко не все были со средним образованием, а техника была уже сложная. В то время стало поступать много новой аппаратуры связи. Главстаршина Сережа Леонов поручил мне читать курс электротехники. Через два-три месяца мне дали звание старшего краснофлотца. Потом я получил старшину второй статьи.
– Какой уровень образования был у новобранцев?
– Средний – шесть-семь классов. Много ребят было с Вологды, Печоры и промышленных городов – Ленинграда, Луганска, Донбасса. Украинцев много было…
В декабре объявляли соревнования по флоту по зимним видам спорта – игра в русский хоккей, команда – 11 человек. Ну, кто тогда играл в хоккей? А я играл и в хоккей, и футбол, я правым крайним и в полузащите, и в защите играл. И мы заняли первое место. Потом волейбольные соревнования. Я в футбол за Петроградский район играл, а в волейбол за школу. Короче, и в спорте я оказался полезным человеком. А чтобы участвовать в соревнованиях, нужно тренироваться. Потому нужно «Павла освободить от нарядов».
– Как вы узнали о том, что началась война?
– 17 июня 1941-го я был на командном пункте ПВО в Полярном. Это самая высокая точка над базой. Сопка Вестник. Там был оборудован командный пункт: дальномеры, четыре счетверенные пулеметные установки, прожектор, машинное отделение, котельная, дизельная, самостоятельное электроснабжение.
Объявили боевую тревогу, и тут же три «мессера» пролетели над главной базой. Мы не успели сделать ни одного выстрела. Был разнос.
Объявили на флоте готовность № 2. 19-го – еще два пролета произошло. И на следующий день Головко приказал снять белые чехлы с головных уборов – флот перевели в полную боевую готовность. А наш зенитный дивизион – в готовность № 1, и было приказано стрелять по всем неопознанным объектам. Вот так мы встретили войну.
Перевод флотов в боевую готовность был сделан адмиралом Кузнецовым, не дожидаясь указаний Верховного Главнокомандующего. В первые дни войны на всех флотах больших потерь не было. Про формальное объявление войны мы узнали 22 июня, когда Молотов выступил. Слушали с открытым ртом. Сразу же достали всякие положения, уставы. Стали смотреть, кто чем должен заниматься. Все было расписано. Я должен быть там-то. В случае чего, я еще могу заменить кого-то дополнительно. Допустим, я был электриком-связистом, уже командиром отделения. Я должен был стоять рядом с командиром дивизиона, но мог работать и телескопистом на дальномере. Очень мощный дальномер. Знаете, что такое дальномер? Огромная труба с двумя оптическими штуками, на стабилизирующей установке.
– А какого размера был этот дальномер?
– На разных объектах дальномеры разные. У нас стоял шестиметровый. На кораблях были и двенадцатиметро