– Его убрали в качестве наказания?
– Не знаю. Хотя мы с ним встретились на Дальнем Востоке. Из-за чего Инзарцев ушел, мы можем только догадываться. Он был очень принципиальный мужик. С отрядом он участвовал в боевых операциях, а уж потом стал командиром отряда. Когда после майской операции он ушел, назначили Фролова. Ему просто не везло. Один раз высадились неудачно, второй раз – без результата. «Языков» не привели. На опорный пункт пришли – а там ничего не оказалось. Опорный пункт построен, но он не занят – только капониры, пушек не было. Ни в коем случае не надо представлять, что Фролов враг был или что-то такое. Фролов – неудачник. Он был не на своем месте, и поэтому его убрали. Леонов был назначен замполитом в январе 43-го или в декабре 42-го. А командиром – в середине или конце 1943 года.
Когда я пришел в отряд, меня принимал командир Фролов. А Леонов в сентябре 1942 года младшего лейтенанта получил и ушел на учебу. Потом Леонов был назначен замполитом, а с середины 1943 года он начал командовать отрядом. Почему «отряд Леонова»? Дело в том, что отряд, который действовал до 1943 года, выполнял задачи войсковой разведки и действовал в прифронтовой полосе. Отряд, которым стал в 1943 году командовать Леонов, получил новые задачи, и в частности взять под контроль побережье Норвегии и контролировать немецкие конвои, караваны, которые шли вдоль побережья. Это был единственный путь вывоза никеля и доставки оружия.
На переходе.
Скажу по-честному – при Леонове отряд перестал нести большие потери. У нас уже не было таких катастрофических потерь, какие были, например, в майской и сентябрьских операциях 1942 года. Во-первых, это было связано с изменением стиля командования – научились воевать. Во-вторых, появилась техника, и катера торпедные, и с самолетов нас выбрасывать стали. У нас уже не было таких задач, как удержать фронт.
Были два или три случая, когда разведчиков использовали и как приманку для отвлечения крупных сил. На полуострове Могильном получилось следующее – высадили отряд, он привлек к себе огромные силы немцев и понес потери. А бригада морпехов высадилась рядом, но ничего не сделала.
Но после 1943 года у нас такой была только операция по взятию Крестового в 1944 году. А так основные задачи: материал, «языки», разведка различных объектов. Или летчика надо было спасать, найти его в тундре. Высаживались группы просматривать все побережье.
– Из Альтен-фьорда «Тирпиц» вышел, – сообщает наш разведчик.
Через три часа он вне очереди выходит в эфир и срочно сообщает, что «Тирпиц» возвратился. Ему передают через некоторое время:
– Повторите, этого не может быть, что «Тирпиц» возвратился.
Три раза он повторял, его немцы успели запеленговать и собаками обложить, группу пришлось спасать. Они ушли в глубь страны, потеряли людей и много времени. И все из-за того, что три раза пришлось по радио сообщить, что «Тирпиц» вернулся.
– Сколько народу пережило всю войну в составе отряда с первого до последнего дня?
– Не знаю… В 1967 году, когда ВС Северного флота пригласил разведчиков на встречу в день ВМФ, – прибыло 33 человека. Это были почти все, кто остался в живых после войны к этому времени. Мы встретились в Североморске, туда перенесли базу из Полярного.
– Как осуществлялся отбор людей в отряд? Или, если человек действительно хочет воевать, ему дорога открыта?
– Насколько я понимаю, в отряде все были добровольцами. По приказу только офицеры назначались. А добровольцев, как правило, набирал командир. До вступления в отряд со мной Фролов беседовал три раза. Ему меня рекомендовали Залевский Андрей и Иван Матвеев. Что значит «хочу к вам»? А что ты можешь? Я скажу, что в отряде не было пацанов-телят, без подготовки. Набирали ребят спортивных или с хорошей специальностью.
– Новомодный вопрос – а уголовники были?
– Нет. Борька Гугуев перед войной получил два года за хулиганство. Но его сначала выпустили, а потом призвали в армию. Он где-то служил, а потом в отряд попал и был адъютантом-связным у Леонова.
Отпетых уголовников не было, но на исправление к нам направляли. Например, командир артустановки решил плюхнуть по самолету, и плюхнул. А чехол-надульник не успели снять. Потерь убитыми не было – но кого-то ранило. Командира – в штрафной, и к нам. Он сходил с нами два похода, и ему вернули погоны.
А вот что у нас случилось в Пумманках, где мы находились на маневренной базе. Петр Алексеев, старшина первой статьи, был дежурным. Ночью лампа перестала гореть, он решил почистить. Керосина не было. Достали бензин. Начали разливать, уронили. Пожар. Нас было человек шестьдесят. В темноте похватали оружие, обувь и выскочили через огонь. Отошли, сначала взрывались канистры со спиртом, потом – противотанковые гранаты, от этой землянки ничего не осталось. Спаслись все, но имущество все сгорело.
Подошел гидросамолет «ГСТ» – нас надо было срочно переобмундировать. Надо было СОРовскую разведку спасать. Но потом оказалось, они сами вышли – без нас… Тут как тут следователи – и Петьке дали 10 лет, он у нас в отряде отбывал. Через пару походов Леонов снял с него судимость.
– А мог ли человек отказаться от участия в конкретной операции?
– Я не представляю такого. Его могли не взять, и это было обидно. Однажды пошли на операцию, а мне поручили маячника охранять. Получилось так, что несколько дней ранее мы высаживались на остров, взяли в плен одного немца. Второй был убит. Уходили, взяли документацию. А маячник сам напросился:
– Иначе меня немцы расстреляют.
Мы его взяли. Через три-четыре дня новый поход. Командир Никандров говорит:
– Ты останешься за старшего.
Мне было неприятно. А такое, чтобы «я не пойду», – не было. Ну, конечно, если видно, что кто-то ноги протер, болен, может, это и бывало. Но честно говорю, я не знаю, чтобы кто-то отказался.
– А случаи трусости были? Чтобы явно…
– Про это можно спросить только командира отряда, Леонова. Он наградные листы заполнял. Был парень у нас, не буду его фамилию называть, когда на Крестовом лежали раненые, а он схватил оружие и сказал, что будет один прорываться. И ушел… Его так и не нашли, видимо, его немцы хлопнули…
В отряд приходили те, кто рвался воевать.
– Вы говорили, что к вам присылали штрафников? А от вас в штрафники отправляли?
– К нам присылали единично, не системно. Может, два-три случая за все время.
А от нас… Не годится – списывали в армию. Таких было несколько случаев. Володя Соколов пришел из похода и все время кричал про Марью… Мы на хуторе останавливались, ночевали – а там девчонка симпатичная. И все ходил:
– Не могу… Пойдем туда и заберем ее. Привезу в Россию.
Его списали, хотя он говорил-то несерьезно. А кто-то присвоил барахлишко и продал. Списали. Кто-то раз сослался, что у него ноги стерты, два сказал… Списали. Не буду я называть фамилию. Это на Севере было. На Востоке мы не успели разобраться, там война была месяца полтора.
– А как готовили группы для наблюдения за конвоями?
– Это работа, которая не афишировалась. Взяли меня и отправили в БРО, на квартирку под Мурманском. Там конкретно готовили. Даже в отряде об этом ничего не говорили. Подбирается группа – как правило, кто-то из штаба с тобой вместе натаскивается. А иногда берется наш радист. Группы эти были по три-четыре человека. Одна высаживается в одной точке, другая в другой точке, третья – в третьей. Каждая группа имеет запасной отход. Группа знает, если она не сможет сесть на катера, то нужно полторы сотни километров вниз на юг спуститься.
Подготовка в чем заключалась? Карту привозили летчики. Три-четыре человека обсуждают с норвежцами топографию, оперативную обстановку, куда выйти, как пройти. И надо зазубрить, в какие часы выходить. Подготовка по контингенту, с которым там встречаешься. Например, если я высаживаюсь вместе с радистом Мишкой Калаганским, а с ним что-то случится, то я должен буду принять радиограмму и дать закодированный сигнал. Морзянку все знали.
Про другие группы, кроме самого факта их существования, остальные не знали. Мы ходили до Нордкапа. Наверное, была какая-то договоренность с англичанами. Дальше, видимо, английская зона была.
– В чужом тылу сталкиваешься с местным населением. Какие с норвежцами отношения были?
– Норвежцы очень хорошо к нам относились. Скажем так, основная масса очень хорошо. Был случай – мы немцев захватили, по-моему, человека четыре. Шлюпки остались в глубине бухты. Хозяин дал своего сына, чтобы он проводил нас более короткой дорогой – через сопки. Сказал, что я, мол, наведу марафет. Чтобы немцы не догадались, что вы тут их захватили, а я не сопротивлялся.
Более того, мы даже с норвежцами ночью встречались, с гулянки они идут, а мы аккуратненько прижались к стенке – они проходят, такие довольные, что нас увидели. А мы пленных тащили.
Немцы сделали колоссальную ошибку, захватив Норвегию, – не разрешали норвежцам рыбачить, отобрали плавсредства, а для тех, у кого не отобрали, ввели очень жесткие требования. Норвежцы жили в основном рыбным промыслом, поэтому, естественно, в большинстве своем немцев не поддерживали.
В 43-м году норвежское подполье было вскрыто, немцам удалось в него внедриться, и норвежцы, и мы, понесли большие потери. Большинство групп ходило с норвежцами. А я ходил с Сутягиным. До войны он был военным атташе в Норвегии, а потом работал у нас в разведотделе. Он в совершенстве знал норвежский язык.
В 78-м году норвежцы приезжали в Ленинград, провинция Финнмарк прислала делегацию, и мне позвонил Василий Сергеевич Толстиков и говорит:
– Норвежцы приезжают. Вы вместе воевали, как бы собраться.
Толстиков из Китая вернулся, он был до этого секретарем Ленинградского обкома… Короче, я пригласил Сутягина, Барышева, Антонова, и мы встретились на Кутузовской набережной, в Доме ветеранов. И когда жахнул норвежский гимн, то его в основном пел Сутягин. Норвежцы были изумлены. Им рассказали, что это был за отряд. Они – во!