– Я не участвовал в данной операции. Я помню, что нам было приказано загрузить продукты. И мы доставили их туда.
А вот трофей, что я с Дальнего Востока привез, – готовальня. Она мне 30 лет служила, когда я конструктором работал. Это единственный случай, когда мы брали трофеи и нам разрешили взять.
– А оборудование на этой шхуне?
– Оборудование на этой шхуне было в нормальном состоянии. Правда, когда мы вышли в море, что-то с моторами случилось, но у нас механики соображающие. Короче говоря, мы эту шхуну привели на остров Русский со всем отрядом. И нас не пускают. Оказывается, мы, не зная полей минных, пришли. Семен Агафонов остался дежурить, а весь отряд остался отдыхать. И в это время нагрянула группа интендантов, все описали. Все машины сдали. У нас конфисковали и все продукты.
Андрей Залевский.
– А вот эти – это же ваши все фотографии?
– Да. Это вот Андрей Залевский, он жил в Хабаровске и в 1992 году прислал мне письмо с просьбой подтвердить, что он был ранен, – для военной пенсии. Я выполнил просьбу и в военкомате заверил соответствующую бумажку. Тогда мы на торпедных катерах выходили и атаковали немецкий караван. Во время атаки снаряд попал в бак с дымзавесой. Вылилась химия на палубу, ребята сидели внизу, не поняли, что происходит. 8 человек у нас пострадало, двух демобилизовали.
Виктор Карпов.
Когда появились большие хорошие катера, катерники могли себе позволить и разведывательные операции, и поиски самостоятельно. На катер брали по отделению разведчиков. А вот что случилось в другом выходе на свободную охоту, тоже в 44-м году. Два катера пошли в атаку, третий прикрывал. Командиром на одном катере был Шленский, на втором – Лихоманов. Молодые ребята, старшие лейтенанты. Лихоманов – молодой русый парень, как сейчас помню. Я был у него на катере во взводе Никандрова. Поставили дымовую завесу и вошли. Трассирующие пули вокруг. Это надо видеть. И вдруг бух, снаряд попал, Лихоманов без головы.
Кто-то схватил штурвал. И тут мне Никандров кричит:
– Пашка, в турель.
Оказывается, и боцмана за турелью тоже убило.
А мне боцмана не поднять, не вытащить из турели.
Молниеносная операция, но выпустили торпеды неудачно, одна мимо прошла, а вторая попала в нос сторожевику – он подставился. Немецкие корабли охранения защищали транспорта и тоже подставляли свои корабли. По-честному, я был свидетелем.
Шленский потом орденов нахватал, а у Лихоманова так служба закончилась.
– Во время войны фотографирование не поощрялось. А у вас как с этим было?
– В составе отряда была большая группа фотографов. Витя Карпов был и фотографом, и моим другом, а это значит, что все, что было у Вити, было и у меня. Конечно, фотографии, которые привозили с операции, не раздавали. То, что снималось, – это в свободное от работы время, и это всегда было можно.
Я сейчас вам бумажку покажу, чтобы вы лишние вопросы не задавали и четко представляли, что я такое. Когда я демобилизовывался в 1968 году, кадровик меня пригласил. Из личного дела вытащили все, что не надо передавать в военкомат. Аттестаты только остаются и приказы о прохождении службы. Мне дали пачку документов. И одна бумажка – объективка, которая была написана для начальства. Там расписано, кто я такой. Вот посмотри, зачитай, как это смотрелось в 60-х годах.
Колесников Николай Григорьевич
(интервью С. Дедкова)
Родился я 14 февраля 1919 года в Одессе. (В наградном – 1921 г. р. Прим. – С.Д.) Детства фактически не помню, понято одно – в Одессе жил. Родителей у меня не было, посему беспризорничал. Для малолеток тогда колонии организовали, ну и меня забрали в одну такую… В армию пошел по призыву 39-го, – направили на флот. Старшина 2-й статьи – у моряков, как известно, звания по статьям. Воевать начал на корабле. Потом как-то один матрос говорит: «Война идет, а мы на кораблях ничего не делаем». И вот сформировали морскую пехоту. Морячки! Так и попёр…
– Как называлась ваша воинская часть?
– 255-я бригада морской пехоты, бригада Потапова. Был такой подполковник Потапов. Перед Туапсе бригада потеряла две трети состава, но немца за перевал не пустили. Те, кто выжил, считались старичками.
Потом отдыхали, формировались. А с 3 на 4 февраля мы высадились на Малой земле. Сели на катера да поплыли. Немцы уже ждут – это как закон. Куда ж ты денешься, чтобы они тебя не встречали!..
У нас коробка здоровая была – сухогруз. На него нагрузили где-то под 1000 человек. Подошли и давай в воду прыгать – вот такой десант был. А потом с воды «вылазили» и в бой. Высадились – там шоссейная дорога – гнали немца до кладбища. Вот тут они нас остановили. Мы уперлись в их дзоты, пулеметы секли прямо в упор. Та дорога – на «Рыбзавод». Мы там так и остались, встали в оборону. С одной стороны кладбища – немцы, а с другой – мы. С кладбища выбивать трудно, за каждым камнем можно прятаться. Там колодец был, он и сейчас существует. Поезжай, тебе любой его покажет. С этого колодца и мы, и они пили. Он находился на нейтральной территории. Представь – перемирие на водопой! Ходили с ведрами за водой. И в это время ни они не стреляли, ни мы. Воды набрали – все, теперь можно опять. Как по договору. В общем, надолго там засели. Один раз пошли в атаку, сошлись врукопашную – немец как дал мне по черепу и вырубил…
Столько ранений у меня. И сейчас еще болят. Иной раз как заноет, как заноет… Пуля по ноге гуляла, никак не могли ее удалить. Уже на пенсию пошел – удалили. Она провалилась на 15 сантиметров вниз.
На Малой земле нас никто не поддерживал. Неоткуда было поддержки ждать. С моря немцы, с воздуха они же… А мы сидели как суслики. Он (немец) бьет по нам сверху без остановки. Они в воздухе были тогда боги. А мы кто? Действительно – суслики.
– Приходилось вам ходить в разведку?
– Нет.
– Как обстояли дела с питанием?
– Я бы сказал, что питание ничего было. И хлеб даже давали. А то еще сухарями нас снабжали хорошо. Один раз мы продовольственный склад нашли. И там все: и хлеб, и консервы… главное, так получилось, что не только мы нашли, но и немцы. Я мог бы стрелять, и он мог бы стрелять. Значит, этот склад не достался бы никому. Поэтому сегодня он берет, завтра я беру – «Завтра приходи, еще поболтаем!»
– То есть вы с немцами даже, бывало, болтали?
– Да. Они русский знали, что будь здоров. Я немножко румынский знал. А тогда там румын много было.
– Скажите, какой день или мгновение вам больше всего на войне запомнился?
– Когда ранили и я уже знал, что я уже не на войне. Радость была, что я ушел и меня пока не убьют. Нас человек 30 нагрузили – «Пошел!» Привезли в Геленджик. Потом дальше в Сухуми, и пошло-поехало.
– Скажите, что думали вы в первые месяцы войны? Были какие-то панические настроения?
– Ничего такого панического не наблюдалось. Предполагал так – еще чья возьмет! Рассчитывали не сдаваться, не отдавать, а драться до последнего. Только так! А там как выйдет.
– Где вы встретили День Победы?
– Где-то в госпитале я был, в Батуми, по-моему. Сколько радости было. Подушки летали, все полетело вверх.
– Николай Григорьевич, какие у вас есть боевые награды?
– Первая – это медаль «За победу над Германией», вторая – «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа», «За оборону Одессы»… потерял, не вижу. Потом орден Красной Звезды, орден Великой Отечественной войны I степени и орден Великой Отечественной войны II степени. Как воевал, так и оценили…
Наградной лист Н.Г. Колесникова на орден Красной Звезды.
– У вас медаль «за оборону Севастополя». Довелось участвовать в боях?
– Уже башка не варит. Да и вспоминать-то не особо хочется.
Довоевались так, что немцы прижали нас к самому берегу. Уже все, вот оно, море! Куда?.. Командиров всех вывезли, осталось только руководство интендантских служб. А то еще умники на подводной лодке приезжают, командование забирают, и до свидания. Другие тоже тут высадились забирать кого-то. А им говорят: «Пошли вон! Оставайтесь здесь с нами, и никаких…» Не пустили!..
А когда уж немцы приперли окончательно, я думаю: «А, плевать! Будь что будет! Утону так утону» Поплыл. Потом оборачиваюсь… Мать честная! Позади сплошь бескозырки и черные бушлаты – одни моряки плывут. А сверху – немцы с автоматами… Я снял с себя еще что-то из одежды, чтоб полегче было.
Потом смотрим – бурун. Подлодка! Да еще и наша! С нее кричат, что могут взять одного-двух, не более. Мне уже все равно было, зацепился за какую-то трубку, стопор или чего там…
Мне Слава Костюк после войны написал письмо: «Вот, Николай, тебе повезло как. А я десять лет от звонка до звонка трубил потом».
До чего здоровый мужик был! Как все снимет, в одной тельняшке – и вперед попёр! Немцы его боялись… А Машенцев!.. Тоже ведь моряк. Мы к нему ездили. Контуженный, говорить не может. Только мычит… Такой колоритный был мужик Машенцев. Много мог бы чего рассказать.
– Ваш сын упоминал про какой-то случай с Брежневым.
– Во время войны я вел записи. У меня был блокнот, там все буквально по дням. Приехал корреспондент, спрашивал много всего, потом говорит: «Я все верну. Вы не волнуйтесь». Забрал, и с концами. И они там про Малую землю по моему блокноту от имени Брежнева написали все.
А ведь мы Брежнева вытаскивали из воды. Он захотел побывать у нас. Лодка раз, и перевернулась. Тянули его за «шкварник» из воды. Мы же тогда не знали, кем он станет. Полковник как полковник. В общем, тогда на Малой земле понятия не имели, кто такой Брежнев. Никто не знал его. Потом, после войны – да. Когда были молодые, на Малой земле часто встречались с однополчанами, переписывались… Много писем приходило. А в последнее время переписка прекратилась, – как-то уже постарели…