В итоге я окончил Камышинское танковое училище, после чего меня должны были направить на фронт. И в это время освободили Полтаву. Я иду к начальнику училища и говорю о том, что уже, по сути дела, навоевался, разрешите съездить в Полтаву. Дело в том, что когда я узнал о боях за Харьков, то сразу же написал в военкомат и соседям, и, естественно, домой, о том, что я живой. Причем после освобождения Полтавы пришло письмо и соседям, и в военкомат, а вот матери позже всех. Оказалось, что мама у меня дома осталась одна, мы с отцом оба воюем. Моя сестра Галя окончила техникум и считалась военнообязанной, работала в госпитале, пока Полтаву не оставили, была на войне, а потом у нее как раз родилась девочка, и ее не стали забирать в эвакуацию с маленьким ребенком. Она жила по соседству от мамы, а ее муж Федя всю войны отслужил в авиачасти, механиком в батальоне аэродромного обслуживания. Отец же, имея поврежденным один глаз, считал, что его уже в армию не заберут, но когда объявили возраста, подлежащие призыву, то и он пошел в военкомат, а там никто ничего не проверял, был один приказ: «В две шеренги становись, равняйся, направо!» И погрузка в эшелон. Их даже не переодевали и не переобували, а послали воевать туда, где уже были немцы, начальство разбежалось, и всех забрали в плен. Отец находился в лагере для военнопленных, где сгрудилось до 60 тысяч человек, как он мне потом рассказывал. Но немцы были умными людьми, они колхозы не распустили и из этих пленных стали создавать трудовые команды. Оккупанты начали назначать старост и отправляли их в этот лагерь с наказом – если там есть твои земляки, то забирай их к себе на работы в колхозе. И таким образом многие были освобождены, ведь старосты смотрели и на тех, кто из соседних районов, а одна женщина пришла и забрала сразу человек пятьдесят, мол, все ее. Каждый просился, мол, меня возьми, так что эта смелая и умная баба набрала себе целую команду. Отец вместе с ней переехал в район, соседний с Зеньковским, и там трудился. А когда освободили Полтаву, он пришел домой, мама обрадовалась, но тут снова его возраст попал под мобилизацию и он пошел в армию, ведь в самом папином нутре сидела дисциплина лейб-гвардии Измайловского полка. Таково было его отношение к службе – каким бы ты не был, защищать Родину обязан. И снова отец пошел в военкомат, опять же не проходил никакую медкомиссию, его направили в артиллерийский полк. И отец пришел с войны награжденный орденом Отечественной войны II степени и медалями «За отвагу», «За взятие Будапешта» и «За освобождение Праги». Все это я узнал тогда, когда приехал домой в отпуск.
В это время завершилась Курская битва, в ходе которой выяснилось, что у нас нет эффективных средств борьбы с «тиграми». Поэтому решили срочно активизировать производство тяжелых самоходно-артиллерийских установок СУ-152 на базе танка «КВ», а также разработать новую ИСУ-152 на базе тяжелого танка «ИС». И кто не успел из нас уехать на фронт, а было таких семь человек, мы были в отпусках, отправили в 1-е Горьковское танковое училище для подготовки механиков-водителей для самоходно-артиллерийских установок. Потом из нашего выпуска трех отличников, в том числе и меня, направили в Казанское Краснознаменное танковое училище имени Верховного Совета Татарской АССР для подготовки на зампотехов танковых рот. И в Казани для меня война закончилась. 9 мая 1945 года мы еще учились. Утром все встали в строй, вышли на улицу и пошли в город. Там есть большущая площадь, здесь объявили о конце войны. Люди прямо в трамваях обнимались и целовались, нас, военных, на руках качали. Народ ликовал, радость была огромная.
– Как кормили на фронте?
– В бою есть не хочется, проходят сутки, вторые, а о еде не думаешь. Поэтому давали обязательно сто грамм или на Кавказе стакан вина, чтобы ты после ужасов передовой хоть что-то съел. Ведь от вида обезображенных трупов порой выворачивало наизнанку. А так кормили нормально и регулярно, только один раз, когда мы в горах воевали, то продовольствие не могли подвезти и мы три дня один кизил ели. А так не ощущали недостатка. Много консервов было, и кухня полевая. У нас, матросов, все прямо на передовую приносили в термосах.
– Как мылись, стирались?
– Вшей имелось море. Хорошо помню, как санинструктор Зоя Сайфутдинова голышом нас раздевала на Малой земле и в бочке паром прожаривала нашу одежду, чтобы вши не завелись. А так обычно каждый сам себе стирался. Вот уже в училище была, по сути, мирная жизнь, там со вшами проблем не было.
– Что было самым страшным на войне?
– Самым психологически тяжелым для меня на войне был тот момент, когда я сидел под горящей лодкой в поселке Станичка и принимал решение, что же мне делать – или в плен сдаваться, или утонуть в Цемесской бухте. Но долго думать некогда было, и я с товарищами поплыл. А остальное все время на фронте я воспринимал как ежедневную тяжелую работу.
После войны я продолжил службу, окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе, затем служил в управлении Одесского военного округа 17 лет, после чего демобилизовался и теперь живу в городе-герое Одессе.
Лабонин Василий Михайлович
(интервью Ю. Трифонова)
Я родился 28 февраля 1926 года в деревне Васильевка Карасубазарского района Крымской АССР. Родители мои были из крестьянской среды, в семье росло шестеро детей, все сыновья. До войны окончил семь классов, причем до четвертого включительно мы учили крымско-татарский язык, затем стали изучать немецкий. 22-го июня 1941 года мы одними из немногих в стране так и не узнали о начале войны, потому что в деревне не было радио. О нападении Германии на Советский Союз стало известно только на следующий день, когда начали призывать мужчин нашей большой деревни в Красную армию. В моей семье папу и всех старших братьев-комсомольцев призвали. Отец, Михаил Михайлович, член партии, начал служить в истребительном батальоне, в трех километрах от Васильевки располагался лес, они там искали вражеских шпионов и десантников, заброшенных из самолетов. Брата Валентина, 1912 года рождения, Леонида, 1915 года, Николая, 1920 года, и Александра, 1921 года, призвали. Только меня и самого младшего брата, Григория, 1926 года, в 1941 году не призывали.
Осенью 1941 года Крым оккупировали немцы. Они шли по основной дороге на Керчь, наша деревня была немного в стороне, и поначалу оккупанты к нам даже не заходили. Но после окончательной оккупации полуострова враги начали организовывать у нас полицаев, затем избрали старосту. Мой брат Григорий, самый сметливый из братьев, в то время учился в школе в Карасубазаре (Белогорске), родители ему снимали квартиру, и в совершенстве владел немецким языком. Отец поначалу ушел в лес в составе истребительного батальона, дома остались мама и я с братом. Когда комендатура организовалась, его возглавил немец, которому был нужен переводчик, и брат стал там работать на этой должности, он вошел в подпольную группу, которая передавала свои сведения партизанам. Гришу впоследствии выдал предатель, его арестовали и в симферопольском концлагере, расположенном на месте совхоза «Красный», в сентябре 1943 года расстреляли. Но сперва отца казнили, он вернулся из леса в начале 1942 года, но немцы его арестовали как коммуниста по доносу и 12 марта того же года расстреляли в Карасубазаре.
Мы же продолжали жить под оккупацией, а в апреле 1944 года наши войска освободили Крым. Как прошло это радостное событие? Мимо деревенских домов проехали две машины с орудиями, «Додж три четверти», и все на этом. Митинг организовали, на котором выступили выжившие в ходе оккупации партийные активисты, прибывшие военные рассказали о том, что Красная армия освобождает Крым и идет дальше на Севастополь. Буквально дня через три меня призвали и направили в 120-й запасной стрелковый полк, размещенный под Симферополем.
Там дней десять поучили, причем в первый же день выдали обмундирование, но мы в столь короткое время не успели даже присягу принять. При этом особо ничему не учили, успели только выдать винтовки со штыками, да и все. А после короткого обучения направили в морскую пехоту. В Севастополе к тому времени еще шли бои за город, когда я попал в 255-ю отдельную дважды Краснознаменную Таманскую орденов Суворова и Кутузова II степени морскую стрелковую бригаду. Таково ее полное наименование к концу войны. Стал рядовым стрелком в 1-м взводе 3-й роты 14-го батальона морской пехоты. Принял участие в зачистке Мекензиевых гор от остатков немецких войск. Укрывшихся в дотах и окопах врагов собирали везде и в итоге взяли в плен множество немцев. Вид у них был угнетенный, явно чувствовали, что победы им уже не видать, ведь Одесса к тому времени была освобождена, так что им оставалось эвакуироваться только в Констанцу, в Румынию, причем добраться в этот порт можно было только на кораблях, а в Черном море активно работала наша авиация.
Из-под Севастополя мы после зачистки вернулись обратно в Бахчисарай, где начали учиться морскому десантному делу. Неподалеку от нашего расположения находился огромный ставок, мы учились высаживаться на вражеский берег. Был май месяц, на грузовиках привозили небольшие лодки, бросали их на берегу, и мы волокли к воде наш транспорт и где-то в течение двух недель учились правильно высаживаться. В каждой роте у нас полагалось иметь трех специалистов – санинструктора, химика и сапера. Меня же после недельных курсов сделали ротным сапером. Затем нас перебросили под Одессу, и здесь в районе лиманов мы уже со всей серьезностью учились садиться на транспорты и высаживаться на морской берег в течение июня – июля 1944 года.
Подготовили нас к десанту, и в августе 1944 года мы высадились в районе Днестровского лимана. Посадили нас в Овидиополе на бронекатера и направили в сторону места высадки. Это был мой первый по-настоящему серьезный бой, среди товарищей имелись раненые и убитые. Конечно, помогла сильная поддержка со стороны нашей авиации, и был произведен мощный артналет на наш участок высадки, но все равно румыны, прятавшиеся в камышах, росших у берега, метко сбивали наших ребят при высадке с бронекатеров. Но в итоге мы выбили врага и вскоре освободили город Аккерман, который впоследствии переименовали в Белгород-Днестровский. Здесь мы снова стали участвовать в зачистке росших в пригороде виноградников, причем специально организовывали отделения по сбору военнопленных, чтобы по одному румын и немцев не водить, а кучей собирать. В целом хотел бы отметить, что румыны вояки не очень, но стрелять они умели, так что кое-кто из товарищей погиб при высадке. Вот так мы взяли Аккерман, после чего двинулись дальше.