Однополчане Василия Михайловича Лабонина за рулем трофейного автомобиля, 1944-й год.
В конце августа 1944 года освобождали Измаил, там румыны уже быстренько сдавались в плен, они чувствовали, что их правительство вскоре капитулирует, а немцев я лично даже и не видел, одни румыны встречались. Сильных боев уже не происходило. Далее форсировали реку Дунай и освободили Констанцу. Здесь заняли оборону на берегу и пробыли около месяца, там доты имелись, не нами построенные, а румынами. В это время мы узнали о том, что румыны перешли на нашу сторону. Вскоре нас по тревоге подняли и перебросили на Болгарию, перешли мы румыно-болгарскую границу без боев, было всего несколько выстрелов, и то я не знаю, кто стрелял, потому что болгары совершенно не сопротивлялись. Вошли в город Варну. Местные жители встречали с хлебом и солью, да и язык у болгар нам родственный, ты легко можешь понять, о чем они разговаривают с тобой. Здесь бригада остановилась, мы заняли оборону по черноморскому побережью и до конца войны простояли. Ждали возможной высадки турецких войск. Кто стоял на берегу, а кто в центре в Варне. Начали разминировать берег, как сапера меня пригласили в группу минеров. Здесь я увидел, что война не заканчивается с последним выстрелом – один товарищ что-то неправильно сделал и подорвался на мине. Я в этот момент получил ранение осколком в ногу, меня отправили в медсанроту, пролежал около месяца. По выздоровлении вернулся обратно в свою часть, в 3-ю роту 14-го батальона.
Уже никуда не ходил, нога все еще не срослась. Стояли мы в Варне до конца войны. В мае 1945 года батальон выехал на занятия в летний лагерь, а меня как раненого и несколько пожилых солдат оставили казарму ремонтировать. Рядом с нами стояла болгарская артиллерийская воинская часть, и ночью 9 мая 1945 года поднялась страшная стрельба. Мы очень удивились, что такое, посмотрели, Варна располагалась на другой стороне залива от нашей казармы, и город весь светился от ракет и стрельбы в воздух. Только тогда мы догадались, что кончилась Великая Отечественная война. Радовались сильно, ребята из лагеря вскоре вернулись обратно в расположение, рядом с казармой находилась забегаловка, некоторые ребята пошли в нее, немного спиртного взяли. После в столовой отметили, выдали нам по 100 грамм. Дослужили мы в Варне до осени 1945 года, и тут нашу бригаду расформировали.
– Что было самым страшным на войне?
– Командиры учили, что ничего страшного нет, нельзя не бояться. Но каждый в бою хотел одного – остаться живым.
– Как кормили?
– Нормально, американская тушенка имелась, а в Болгарии вообще все прекрасно, я тогда еще курил, и нам махорку выдавали в бумажных мешках, в половину человеческого роста. Когда мы ходили в десант, то с собой давали ленд-лизовскую тушенку и сухари какие-то, которые нужно было размачивать в воде и есть вместо хлеба.
– Как вы были снаряжены как десантники?
– У нас была обыкновенная солдатская форма, как в пехоте. Вот отдельные батальоны морской пехоты имели сборную солянку – и пехотную форму, и морскую, а нам последнюю даже не выдавали. Затем наши ребята в Варне где-то нашли болгарские тельняшки, одинаковые с нашими, принесли их в казарму и раздавали нам.
– Как мылись, стирались?
– В море. Баню я даже и не помню. А вот вшей у нас не было.
– Замполит имелся? Как к нему относились?
– Обязательно, а как же без него. Отношение к нему было совершенно нормальным, в целом же мы тогда и понятия не имели о политических делах. Кстати, о криках во время атаки «За Родину! За Сталина!» я лично не слышал, у нас больше по матушке кричали. А вот к рядовым коммунистам отношение у всех было исключительно хорошее.
– Как бы вы оценили командный состав вашей бригады?
– У нас был командиром бригады гвардии полковник воздушно-десантных войск Власов, отличный, знающий и грамотный офицер.
– С особистами не сталкивались?
– Нет. Я даже понятия не имел об их существовании.
– Как сложилась военная судьба ваших братьев?
– Александр пропал без вести в начале войны, Валентин погиб в 1944 году в Венгрии, а Леонид, служивший аэрофотографом, вернулся и умер уже после войны. Николай во время Великой Отечественной работал на гражданском флоте и перевозил военные грузы, дожил до 90 лет, причем ему было присвоено звание «Заслуженный работник транспорта СССР».
Прикот Сергей Яковлевич
(интервью Б. Иринчеева)
Война началась для меня так. Я служил на крейсере «Лютцов» старшиной средней машины, как и раньше. Крейсер должен был в августе месяце выйти на испытания. Команда была уже на сто процентов укомплектована, еще в январе 1941 года. Причем комплектация проходила быстро – за два-три дня укомплектовали команду в тысячу человек полностью. У меня на средней машине все до единого были со средним образованием. Большинство из техникумов. Не было ни одного без среднего. Такое было состояние. Я был на крейсере на хорошем счету, на доске почета была моя фотография. Съездил в отпуск в сороковом году в сентябре. Мы были в казарме, где Кировский подплав стоял на Кожевенной линии. Длинная казарма, и там команда крейсера занимала казармы. Нас было порядка тысячи человек. Служба шла уже как на корабле, потому что вот-вот должны были перейти на корабль.
Я как раз был дежурный по низам. Пошел отдыхать в час ночи. С двадцать первого на двадцать второе. Др-рынь – звонок. От оперативного дежурного. Приготовить пятьдесят мест для экипажа эсминца «Гневный», их вам привезут. Я разбудил интендантов, доложил дежурному по кораблю, все приготовили. Пошел к проходной, и как раз подъехала машина. Выгружаются матросы – кто в бескозырке, кто без бескозырки, кто в кальсонах и в тельняшке, кто в накинутой шинели. На бескозырках – «Гневный». Я попытался спросить, что там у них произошло, – никто не отвечает. Измученные люди. Тут уже и врачи были разбужены, их провели, накормили, спать уложили. И только потом дежурный сказал, что эсминец «Гневный» утонул, а те, кого мы принимали, – команда, которую подобрали. Ничего не ясно, война началась или что. Я должен был смениться и уходить в увольнение. И вдруг на обед объявляют: сейчас выступит Молотов. Матросы уже сидят кушают. Молотов выступает и говорит: «Война началась». Через полчаса митинг во дворе. Команду построили по большому сбору. И выступают на митинге как всегда – были и болтуны, как и сейчас. Выступал один, говорил: мы этих немцев загоним черт знает куда, рабочие восстанут и свергнут капиталистов в Германии. Такие выступления были. «Запишите меня, я пойду добровольцем на фронт!» Егоров там был такой, болтун. Потом, уже когда мы были в бригаде морской пехоты, у пулемета уснул. Мальчишка такой. Я стою, не выступаю и думаю: «Не, это война не такая, как с финнами. Война будет тяжелейшая». Вот такие у меня были мысли.
А отец, когда я из отпуска уезжал, говорил мне: «Ну, Сергей, мы, наверное, не увидимся больше». Я ему: «Что ты такое говоришь, папа?» – «Так война будет». Это дед старый знал, что война будет, в сороковом году.
Буквально на второй день, может, на третий день, снова большой сбор. Объявляют, что командование приняло решение крейсер законсервировать. Почему такое решение? Потому что немцы недопоставили ряд важных деталей. Например, стыки на трубопроводах гофрированные. А давление пара там было 52 кг. На наших заводах такие стыки изготовить в короткие сроки было невозможно. А пар не дать! Значит, корабль без хода. Это то, что я знаю по своей БЧ-5. Один насос для питания котлов не был поставлен – один насос был со старого крейсера, мы это обнаружили и насос отослали обратно в Германию. Нового так и не поставили. Значит, они делали это умышленно.
Итак, приняли решение крейсер законсервировать. Главный калибр приготовить для ведения стрельбы, специалистов электромеханической части – на фронт. И тут же во дворе зачитывают:
«… Список батальона крейсера «Петропавловск». Командир батальона – капитан-лейтенант Сочейкин. Три шага из строя! Первая рота: командир роты старший инженер-лейтенант Шефер. Три шаги из строя! Первый взвод. Командир взвода лейтенант Ершов!..» Буквально так нам читали приказ, и так все выходили. «Первое отделение, помкомвзвода – старшина Прикот!» Щелк, щелк, щелк – вышел, встал. Моих матросов, подчиненных, тоже зачитали. Двенадцать человек под моим началом. Все друг друга знали, поэтому и держались вместе.
Со следующего дня мы ходили на завод, консервировали крейсер, все маслом заливали, бирки прикрепляли. А вечером – с учебными винтовками к дворцу имени Кирова, к тому, куда на танцы ходили, – на сухопутную подготовку. Это длилось до июля месяца, дней двадцать. И после этого выдали оружие. Оружие: из 12 человек отделения 2 ДП, остальные все, кроме командира отделения, СВТ, плюс гранаты. Вот и все стрелковое, что нам было выдано на отделение. У меня, как командира отделения, ППД, как на финской.
Наш первый батальон уходил полностью в черном, в морской форме. Шли мы утром на Балтийский вокзал, правда, без песни. Народ говорил: «О, идут моряки!» На мне была прекрасная форма, в которой я собирался демобилизовываться. Потом в августе уже стало прохладно, матросы переоделись в сапоги. Откуда взяли? Да убитых было полно.
Ушли побатальонно, наш батальон первым ушел. До Балтийского вокзала пешком, оттуда на паровозе в Копорье, оттуда в Котлы, там стали выгружаться, и первая немецкая бомбежка. Убитых не было, даже и раненых не было. Мы по ним огонь открыли из ДП и «максимов», они штурмовать нас не смогли, только бомбы сбросили и улетели.
Нам сказали, что мы будем на второй линии обороны, за деревней Ивановское, – это за Кингисеппом. Гранаты и патроны получили дополнительные. Перед закатом зашли на гороховое поле, и вдруг команда командира роты (все команды у нас в роте были голосом, это только потом появились свистки и прочее, а так – только голосом, по цепочке): «Танки в лесу!» Что за танки? Мы еще идем не развернувшись, гуськом. Действительно, видно: дым в лесу, и шум моторов. Видно невооруженным глазом,