Я отодвинула свой стул от стола.
- Я накрою. Где вы хотите ужинать?
- Здесь. В кухне очень уютно.
Он погасил верхний свет, и мы сели за стол друг против друга.
- Восхитительно.
- Правда? По-моему, слегка пережарено?
- Да нет же, поверьте, великолепно.
- Ты слишком добра.
- От вашего вина еще не так подобреешь. Расскажите мне о Риме…
- О городе?
- Да нет, о том паломничестве… Каким вы были в пятнадцать лет?
- Ох… Ну, каким я был… Самым глупым мальчишкой на свете. Пытался не отстать от Френдалла. Болтал без умолку, рассказывал ему о Париже, о «Мулен Руж», выдумывал бог знает что, врал напропалую. Он смеялся, что-то отвечал, я не понимал и тоже смеялся. Мы проводили время, вылавливая монетки из фонтанов и глупо хихикая при виде любой особи женского пола. Сегодня мне кажется, что мы оба выглядели очень трогательно… Я совершенно не помню, по какому случаю было организовано тогда это паломничество. Но оно, безусловно, было чему-то посвящено, была у него, так сказать, благая цель и повод для молитвы… Не помню… Для меня Рим стал громадным глотком кислорода. Эти несколько дней изменили мою жизнь. Я открыл для себя вкус свободы. Это было… Тебе положить еще?
- С удовольствием.
- Не забывай, какое тогда было время… Мы делали вид, что выиграли войну. А на самом деле осталось одно разочарование. Стоило упомянуть кого-нибудь - соседа, продавца, родителей друга, - и мой отец немедленно заносил его в разряд доносчика или оговоренного, труса или никчемного существа. Это было ужасно. Тебе трудно представить, но поверь мне, для детей это было действительно ужасно… Кстати, мы с отцом практически не разговаривали… Так, для проформы, соблюдая минимум сыновнего почтения… Однажды я все-таки спросил его: «Если все ваше человеколюбие оказалось столь никудышным, зачем же вы за него сражались?»
- И что он ответил?
- Ничего… ответом было презрительное молчание.
- Спасибо, спасибо, хватит!
- Я жил на втором этаже мрачного серого здания где-то в глубине шестнадцатого округа. Унылое место… Моим родителям не хватало средств снимать эту квартиру, но шестнадцатый округ - это ведь так престижно, ты же понимаешь! Шестнадцатый округ! Мы ютились в унылой квартирке, в которую никогда не проникало солнце, и моя мать запрещала открывать окна, потому что внизу находилось автобусное депо. Она боялась, как бы занавески не закоптились…о-хо-хо, это замечательное бордо так развязало мне язык, чудеса, да и только! Я ужасно скучал. Я был слишком молод, чтобы интересовать отца, а мать порхала как бабочка.
Ее почти не бывало дома. «Время, отданное приходу», - говорила она, возводя глаза к небесам. Она из кожи вон лезла, поносила каких-то придуманных ею благочестивых дур, входя, устало снимала перчатки и бросала их, точно фартук, на консоль в прихожей, вздыхала, вертелась, трещала без умолку, лгала и путалась. Мы ей не мешали. Поль называл ее Сарой Бернар, а мой отец, стоило ей выйти из комнаты, возвращался к чтению «Фигаро», не утруждая себя комментариями… - Картошки?
- Нет, спасибо.
- Я находился на полупансионе в «Жансон-де-Сайи». И был таким же серым, как дом, в котором жил. Читал «Храбрые сердца» и увлекался приключениями Флэша Гордона. По четвергам играл в теннис с братьями Мортелье. Я… Я был очень благоразумным и совершенно неинтересным ребенком. Мечтал сесть в лифт и подняться до седьмого этажа, чтобы посмотреть… Тоже мне приключение… Подняться на седьмой этаж! Дурак дураком…
Я жил в ожидании Патрика Френдалла. Я ждал свидания с Папой!
Он встал, чтобы поворошить дрова в камине. - В общем… В той эскападе не было ничего революционного… Так, небольшая передышка. Я всегда считал, что… как бы это поточнее выразиться… что в один прекрасный день я освобожусь, «сорвусь с поводка». Но ничего подобного не произошло. Так и не произошло. Я остался благоразумным, благовоспитанным и неинтересным. К чему я все это тебе рассказываю? Почему вдруг стал таким болтливым?
- Просто я спросила…
- Ладно… Хотя это не причина! Я еще не надоел тебе своими ностальгическими воспоминаниями?
- Да нет же, совсем наоборот, мне очень интересно…
На следующее утро я нашла на кухонном столе записку: «Я только на работу и обратно».
В кофейнике был свежесваренный кофе, перед камином, на подставке, лежало огромное полено.
Почему он не предупредил меня о своем отъезде? Какой странный человек… Похож на рыбу… Вечно уворачивается и всегда выскальзывает из рук…
Я налила себе большую чашку кофе и выпила, стоя у кухонного окна. Смотрела на малиновок, суетившихся вокруг кусочков сала, которые девочки разложили накануне вечером на скамейке.
Солнце поднялось чуть выше изгороди.
Я ждала, когда девочки встанут. В доме было слишком тихо.
Хотелось курить. Вот идиотство, я бросила много лет назад! Бросила-то бросила, но жизнь есть жизнь… Вы проявляете чудеса стойкости, а потом однажды зимним утром плететесь по холоду четыре километра, чтобы купить пачку сигарет, или, например, любите мужчину, заводите с ним двоих детей и потом однажды зимним утром узнаете, что он от вас уходит, потому что полюбил другую. Говорит, что ему жаль, что он ошибся.
Как по телефону: «Извините, я ошибся номером». Пожалуйста, пожалуйста…
Мыльный пузырь.
На улице ветрено. Я выхожу, чтобы убрать сало.
Вместе с дочками смотрю телевизор. Я подавлена. Герои их мультфильмов кажутся мне глупыми и капризными. Люси злится, мотает головой, просит меня замолчать. А мне хочется поболтать с ней о Кэнди.
В детстве я обожала Кэнди. Кэнди никогда не говорила о деньгах. Только о любви. Но я промолчала - что толку уподобляться глупышке Кэнди…
Ветер завывает все сильнее. Поход в деревню придется отложить.
Вторую половину дня мы проводим на чердаке. Девочки наряжаются. Люси машет веером перед лицом сестры:
- Вам жарко, госпожа графиня?
Госпожа графиня не может шевельнуться, слишком уж много шляп надела.
Мы сносим вниз старую колыбельку. Люси говорит, ее надо покрасить.
- В розовый цвет? - спрашиваю я.
- Как ты догадалась?
- Я очень умная.
Звонит телефон. Люси снимает трубку. Долго слушает, наконец, спрашивает: - Хочешь поговорить с мамой?
Немного погодя вешает трубку. Но к нам не возвращается. Я помогаю Марион разобраться с колыбелькой.
Спустившись на кухню, нахожу дочь за столом. Сажусь рядом. Мы смотрим друг на друга Вы с папой полюбите друг друга когда-нибудь снова? - Нет.
- Ты уверена? - Да.
- Я и так знала…
Встав, она добавляет:
- Знаешь, что я еще хотела тебе сказать?
- Нет. Что?
- А то… что птички, они все съели…
- Правда? Ты точно знаешь?
- Ну да. Пойди сама посмотри…
Она обошла вокруг стола и взяла меня за руку. Мы стоим у окна. Я и маленькая белокурая девочка в старом пластроне от смокинга и съеденной молью юбке. Ее «You'reaBarbiegirl»вдеты в ботиночки прабабушки. Моя материнская рука обнимает ее за плечи. Мы смотрим, как деревья в саду сгибаются под ветром, и думаем, скорее всего, об одном и том же… В ванной так холодно, что я боюсь высунуть плечи из воды. Люси намылила нам головы шампунем и придумывает потрясающие прически. «Смотри, мама! - взвизгивает она. - У тебя на голове рожки!»
- Это я и без нее знаю.
- Веселого тут мало, но я смеюсь.
- Почему ты смеешься?
- Потому что я глупая.
- А почему ты глупая?
Мы вытерлись, пританцовывая.
Надели ночные рубашки, носки, тапки, свитера, халаты, а поверх - снова свитера.
Потом мои пингвинята спустились вниз - поесть супу.
Электричество вырубилось как раз в том момент, когда слоненок Бабар баловался с лифтом универмага под разгневанным взглядом портье. Марион расплакалась.
- Подождите, сейчас я все исправлю.
- Ой-ей-ей-ей-ей, а-у-у-у…
- Прекрати, крошка Барби, ты расстроишь сестру.
- Не называй меня крошкой Барби!
- Тогда перестань.
Дело было не в переключателе и не в пробках. Ставни хлопали, двери скрипели и стонали, весь дом был погружен в темноту.
Сестры Бронте, молитесь за нас!
Когда же наконец вернется Пьер?
Я стащила матрас девочек вниз, на кухню, - без электрического радиатора наверху они спать не могли. Обе были ужасно возбуждены и прыгали как блохи. Мы отодвинули стол и бросили их «походную кровать» на пол перед камином.
Я улеглась между ними.
- Мам, а Бабар? Ты не дорассказала…
- Тсс, Марион, тсс! Лучше смотри прямо перед собой. Смотри на огонь! Он поведает тебе много интересного…
- Да, но…
- Тссс…
Они мгновенно заснули.
Я прислушивалась к шорохам в доме. В носу у меня щипало, и я терла глаза, чтобы не плакать.
Моя жизнь похожа на эту кровать, думала я. Хрупкая. Зыбкая. Подвешенная.
Я все ждала, что дом вот-вот сорвется и улетит прочь.
Я думала о том, что теперь я брошенная женщина.
Забавно, как некоторые образные выражения оказываются не просто образными. Ведь нужно хоть однажды сильно испугаться, чтобы понять, что такое «холодный пот», или серьезно поволноваться, чтобы осознать, каково оно, когда «сосет под ложечкой». Разве не так?
«Брошенная женщина» - то же самое. И кто только такое придумал?
Бросить за борт.
Оторвать и бросить.
А самому сняться с якоря.
Выйти в открытое море, расправить крылья и предаваться любви на других широтах.
И, правда, лучше не придумаешь…
Я становлюсь злобной, и это хороший признак. Еще несколько недель - и я подурнею.
Тебе кажется, что ты бросил якорь, - но это ловушка. Ты принимаешь решения, берешь на себя обязательства, получаешь кредиты, ну и рискуешь, конечно. Покупаешь дома, селишь малышей в розовые детские, и каждую ночь спишь в объятиях супруга. И радуешься… Как это у нас говорилось?… Радуешься согласию.Да, именно так мы говорили, когда были счастливы. И даже когда уже не были…