Асва ненадолго ушла от лежки, скоро вернулась и легла рядом. Присоседилась Мррн, прильнула к ней под бок Тонка, Рай перешагал через всех и устроился сверху. Ну, кто тут "ходит по головам"? Мы подвинулись и задремавший Рай провалился между Мррн и мной. Он так и остался спать кверху брюхом.
Ранним утром на реку опустились розовые фламинго. Высокие, красноногие птицы с длинными шеями и причудливыми, г-образной формы клювами спокойно шли вдоль берега. Впечатляющий лес ног и шей, другой берег скрылся за птицами, казалось, им не будет конца. Сидя у воды, я смотрел на фламинго, а они смотрели на меня круглыми красными глазами. И ноги, ноги, ноги…
"Блурри, удивительно, как они не путаются в своих и чужих ногах?"
"Каждая птица держит свои "ходули" строго под собой и идет маленькими шажками. Великолепное зрелище".
"Да, прекрасное. - согласилась Гринни. - Особенно красивы фламинго в полете - огромная розовая стая, пронизанная Солнцем, она вся как бы светится и переливается. Непередаваемо".
"А ты передай - своими образами".
Глянув на меня, Гринни качнула головой:
"Не получится, Лайри. Я смотрела на стаю, используя несколько спектров одновременно. Для твоего сознания, привыкшего к коротковолновому и тепловому излучениям, моя картина будет цветовой путаницей".
"Хорошо, подожду, когда они взлетят сами".
Асва села чуть впереди, я обнял ее за плечи. Полуобернувшись, она лизнула мне щеку, и замерла, глядя поверх голов фламинго. Дети тоже сидели вокруг, любуясь пробуждающимся миром.
Неожиданно мне захотелось увидеть мир таким, каким видели его подруга с детьми. И я изменил сетчатку глаз. Красота не исчезла, она стала иной. В ярко блестящей реке шли бледно-серые фламинго, ловко переставляя черные ноги. Асва повернулась, и на ее серой шкуре мелькнули блики ослепительно-белого Солнца. Любимая следила за газелью, но нам хорошо, и нет желания бежать, догонять, убивать. И вода, и облака, и взгляд, и мысли - все слилось в безмятежном течении. Мы так и сидели, переживая гармонию и умиротворяющее спокойствие Природы. Не будь движения воды и птиц, очаровавших нас своей красой в лучах рассветной зари, я решил бы, что время остановилось.
Фламинго поднялись на крыло - грандиозный метаорганизм, сплоченный в едином порыве. Солнце сверкало в их опереньи, расцвечивая крылья нежно-кремовыми тонами. Вернувшись к цветному зрению, я смотрел на полет вечных странников, изумленный их великолепием.
Помимо копытных, я часто ловил птиц, но сейчас видел не "мясо", а истинный шедевр Природы. Я легко мог изменить точку зрения - и восхищенный чудесами Природы зритель превращался в безжалостного, хладнокровного охотника. Так устроена жизнь. Романтике есть место в жизни - она делает жизнь ярче, краше, увлекательнее. Но жизнь - не романтика, взгляд на мир через "розовые очки" опасен тем, что не видишь опасности. А в моей жизни хищника романтика основана на смерти и крови. Я могу позволить себе расслабиться и мечтать, получать чувственное наслаждение, когда лежу в тени, с окровавленной мордой и набитым животом.
"Но незачем льву хвастать, что он ест других, ведь когда-нибудь и его самого съедят. И в этом есть высшая справедливость".
Да, я согласен с этим правилом, потому как живу в этом мире. Я крепок, силен, и пока не собираюсь умирать. Всякому, кто захочет съесть меня, придется изрядно потрудиться. Все мы смертны, даже симбиот-НанОрг, могущий обновлять генопамять, тоже, наверное, не вечен. Для каждого - своя смерть. Я думал об этом. Что ж, я давно использую тактику "мертвого воина-толтека", смысл которой заключается во взаимодополняемости двух противоположных принципов: "Я уже мертв, и ничего хуже этого со мной не случится" и "Смерть еще не коснулась меня, и я должен стремиться сделать каждый миг жизни лучше предыдущего". Один принцип позволяет отстраненно и трезво взглянуть на любую жизненную ситуацию, не испытывая пустых надежд и страхов - ведь мертвецу все равно, а второй дарит возможность радоваться каждому мгновению жизни, и принимать верные решения, чтобы продлить радость бытия. В конце концов, уйти из жизни всегда успеешь, зачем же торопиться - если, конечно, не "поторопят" со стороны?
Мягко упав на бок, Асва трогала подбородок. Я наклонился, она обняла, умывая. Ее легкие, бархатные лапы на моей шее - трудно поверить, что они могут быть орудием убийства. Меня пленяла непринужденная грация, с какой жена ласкала когтями мою голову - и теми же когтями она рвала живот газели. Именно эти нежные ласки смерти привлекают меня к Асве, и я награждаю любимую сторицей, отвечая ей любовью на любовь. А мои когти не менее остры, чем ее, я столь же опасен, как она, родившаяся дикой и свободной.
Каждый из нас - сочетание Добра и Зла, Жизни и Смерти. Извечный "Инь-Ян". Я - Зло для травоядных, они всегда видят во мне свою погибель. Я - Добро для Асвы и детей, я люблю и оберегаю их. Асва смертоносна, но также несет в себе женское начало, семя Жизни. И мы дали жизнь нашим детям. Мир - постоянное движение, вечное танго двух великих составляющих - Света и Тьмы.
Подруга, далекая от глобальных философий, получала удовольствие иным образом - чистила мой нос. Мы лизали друг другу языки, мурлыкали, и нежились в лучах любви.
Раздался протяжный стон льва - нас как ветром сдуло с берега.
Глава 21 - Свидание со Смертью
Цивилизация вгрызается в Природу железом зубастых ковшей. Гусеницы бульдозеров и экскаваторов тупо, с леденящим душу безразличием пережевывают кромку берега, траву, песок и воду, оставляя после себя безобразное, однородное месиво. Машины ползают как огромные, уродливые насекомые, утюжа злосчастный берег. Ничем не заглушаемый, грохот и лязг тяжелой техники расползается на много километров. Отсутствие кабин водителя говорило, что вся эта строительно-разрушительная армада управляется с диспетчерского пульта.
Я с грустью вспомнил, что как раз там, на изуродованном берегу было гнездо. Птица храбро защищала его от зебр и гну, раскрывая веером черно-белые крылья, и животные обходили ее гнездо, которое находилось прямо под ногами, тогда как любому гну достаточно было ступить раз, чтобы смять и яйца, и саму птицу. Мы тоже часто ходили вокруг, нам нравилось смотреть, как отчаянно эта не очень крупная птица бросается на нас и всех подряд, оберегая свое пристанище. Мы ее не трогали.
Дети рассматривали машины с настороженным любопытством - ничего подобного ранее им видеть не доводилось.
"Что за звери?" - спросил Рай.
"Мертвые, сильные-сильные, тупые. Бегают плохо". - рассказал я, адаптируя свои мысли о технике к животному разуму детей. Живое для нас делилось на категории: "живое-съедобное" - те, кого можно догнать, убить и съесть; "живое-опасное" - те, от кого надо удирать, "живое-безобидное" - на этих можно вообще не обращать внимания. Мертвое могло быть "опасным", как "мертвый удав" либо "безобидным", как мои киберящерицы, но всегда означало "несъедобное".
"Опасные?" - вопрос был от Мррн. Насчет опасностей она неизменно спрашивала первой.
"Опасные - если полезешь к ним сама. Их направляют двуногие. Сами они равнодушны ко всему. Просто держись от них подальше".
Запрыгнув на термитник, Рай осмотрелся.
"Где же добыча? - вытянулся он в недоуменной позе. - Кого есть будем?"
Где появляется человек и машины, оттуда уходят звери. Уходим и мы, нам здесь больше делать нечего - все газели разбежались. А люди еще и удивляются: почему некоторые виды животных покидают веками обжитые места? В первую очередь, потому, что условия жизни меняются с обычных-привычных на невыносимые. У меня уже начали болеть уши от воя моторов и лязга ковшей. Попытки прижать уши не спасали чуткий слух. О каком спокойном отдыхе и сне может идти речь? А во-вторых, как только что заметил Рай, вся наша еда - тю-тю. Мы жили на большом, хорошо изученном, пустом охотничьем участке. Когда эта стройка закончится, возможно, копытные вернутся, а пока голод гонит нас с обжитой территории на незнакомую, но "мясную".
Полдень. Спрятаться от Солнца негде. Лежим, слушая недовольное урчание наших пустых желудков. Чувство голода усугубляется незнанием местности и плохой ориентацией в высокой траве. Асва высматривает добычу, но ее глаза на уровне верхушек зарослей, и очень мешают волны густого жара, идущего от нагретой земли.
Я вспоминаю сурикатов и пытаюсь повторить их стойку. Сквозь дрему все видят, как я медленно привстаю, держа спину прямо и ловя равновесие. Это трудно, но мне удается поднять голову выше травы. Покачиваясь, оглядываюсь, словно вынырнув на поверхность волнующегося травяного моря. Заметив размытые темные силуэты буйволов, прищуриваюсь, на глаз определяя расстояние. Спина устала, непривычная к таким акробатическим номерам, я опускаюсь прямо на Асву. Выскользнув из-под меня, она спросила с интересом:
"Ты странно стоял. Почему?"
"Искал добычу. Нашел".
"Где?" - она поворачивается в ту сторону, куда смотрел я, но кругозор ограничен травой.
"Научись стоять, как я - будет хорошо видно".
Асве новая стойка удается лучше, чем мне - она стояла на самых пяточках всего несколько секунд, зато не качалась. Краткий, звучный щебет - дети без промедления пошли за нами.
Высокая трава скоро кончилась. Ветер дул от нас к буйволам, это осложняло охоту. Мы видели травоядных, но они были далеко и вроде не подозревали о нашем присутствии.
"Лайри, у тебя такая разноцветная семья, просто удивительно".
Блурри, по давно сложившемуся обычаю, висел на лапе, а Гринни "гуляла сама по себе". Комментарии обо всем чувственном, романтичном и удивительном исходили от нее - Блурри удивляться и замечать удивительное пока не очень умел.
"Разноцветная?"
"Да ты оглянись".
Родные шли в некотором отдалении, растянувшись длинной цепочкой. Странно, как я не замечал прежде? Лишь теперь, окинув своих кошек внимательным взглядом, я увидел, что все они разных оттенков.
Я сам кирпично-красный на спине и светло-желтый на брюхе. Асва равномерно желтая, а дети - кто во что горазд. Мррн удалась в маму - желтенькая с беловатым животом. Тонка очень бледная, с незначительной желтизной. Рай щеголял огненно-рыжим "камуфляжем". Чудеса, да и только с нашими генами, настоящая палитра. А что, если смешать Рая с Тонкой - какими будут их дети? Бледные, с пятнами, или рыжие "короли"?