— Конечно, слушаю тебя.
— Не здесь. Давай пройдемся.
Удивленная Вивьен поднялась, и они вышли на улицу. Кэртен направился к Третьй авеню, Вивьен шла рядом. Чувствуя напряжение, он попытался смягчить его:
— Как тебе работается? Белью по-прежнему всех держит в узде?
Вивьен остановилась:
— Кончай ходить вокруг да около, Питер. Что происходит?
Ее коллега смотрел в сторону. И это очень не понравилось Вивьен.
— Ты ведь знаешь, что творится в городе. Эскорт и тому подобное. Азиатки, негритянки, трансы — на любой вкус. Восемьдесят процентов заведений, выдающих себя за спа-салоны, массажные кабинеты и прочее, на самом деле — дома свиданий. Такое делается повсюду. Но мы на Манхэттене. Это центр мира, и тут все происходит более… — Питер остановился и наконец решился посмотреть ей в глаза. — Мы проводили тут облаву. Роскошное место. Верхний Ист-Сайд. Туда ходят мужчины, которые любят молоденьких девушек. Иногда это девочки. Несовершеннолетние, в любом случае. Мы вошли и выловили нескольких человек, и…
Он замолчал, и это насторожило Вивьен. Еле слышно она произнесла только одно слово:
— И?..
Опасение превратилось в реальность.
— Одна из них — твоя племянница.
Внезапно весь мир переместился на карусель. Она ощутила в душе нечто такое, что охотно променяла бы на смерть.
— Я вошел в ту комнату, где…
У Питера не было сил продолжать. Но его молчания хватило, чтобы заработало воображение Вивьен, и это оказалось еще хуже, чем если бы он все назвал своими именами.
— К счастью, я узнал ее и просто чудом сумел увезти из борделя.
Питер взял ее за руки:
— Если эта история станет известна, то за дело примутся социальные работники. При той семейной ситуации, что сложилась у вас, ее отдадут в какое-нибудь учреждение. Этой девочке нужна помощь.
Вивьен посмотрела ему в глаза:
— Ты не все рассказал мне, Питер.
Он помолчал. Потом произнес то, что не хотел бы говорить, а ей не хотелось бы слышать:
— Твоя племянница употребляет наркотики. В кармане у нее нашли кокаин.
— Сколько?
— Не столько, чтобы говорить о торговле. Но сколько требуется на каждый день, если она уже дошла до того…
«До того, что занимается проституцией ради денег», — мысленно закончила за него Вивьен.
— Где она сейчас?
Питер кивнул куда-то в сторону дороги:
— В моей машине. Коллега присматривает за ней.
Вивьен протянула ему руку:
— Спасибо, Питер. Ты настоящий друг. В долгу перед тобой до конца жизни.
Они направились к машине. Вивьен Лайт прошла этот короткий путь как сомнамбула, торопясь увидеть племянницу и в то же время опасаясь этой встречи…
…с тем же волнением, с каким ожидала ее сейчас. Шаги за спиной заставили Вивьен открыть глаза и вернули в настоящее, которое было лишь ненамного лучше минувшего.
Она поднялась и, обернувшись к двери, увидела племянницу: в руках спортивная сумка, очень хороша, как и ее мать, и так же искалечена. Но у нее хотя бы оставалась надежда. Должна была оставаться.
Джон Кортиген стоял в дверях. Внимательный и заботливый, как всегда. И настолько деликатный, что не стал мешать их встрече. Лишь кивнул ей в знак приветствия и подтверждения, и она ответила ему, подняв руку, — жестом отца Маккина, священника, основавшего «Радость», общину, которая взяла на себя заботу о Санденс и других детях с таким же, как у нее, горьким опытом.
Вивьен ласково погладила племянницу по щеке. Каждый раз, встречаясь с девочкой, она не могла не испытывать чувства вины. За все, чего не сделала. За то, что, занимаясь проблемами других, незнакомых людей, не замечала того, кто больше всех нуждался в ней, находился совсем рядом и по-своему просил о помощи, но никто не услышал.
— Рада видеть тебя, Санни. Ты сегодня очень красива.
Девочка улыбнулась. В глазах светилось лукавство, но не вызов.
— Это ты красива, Ванни! А я — великолепна, пора бы уже знать!
Они придумали эту игру, когда Санденс была еще маленькой, — придумали себе имена, служившие в какой-то мере условным кодом. Тогда Вивьен, расчесывая ей волосы, говорила, что девочка вырастет красавицей и, возможно, станет моделью или актрисой. И они вместе представляли себе все, что может произойти.
Все, кроме того, что произошло на самом деле…
— Ну что, поехали?
— Конечно. Я готова.
Она приподняла сумку, в которой лежала смена белья на те дни, что они проведут вместе.
— А рокерские шмотки захватила?
— А как же!
Вивьен удалось достать билеты на концерт U-2 на следующий день в Мэдисон-Сквер-Гарден. Санденс была страстной поклонницей этой группы, что во многом и помогло получить эти два дня отлучки из «Радости».
— Тогда поехали.
Они подошли к Джону. Невысокого роста, крепкого сложения, одетый в джинсы и флиску, с открытым лицом и ясным взглядом, он производил впечатление человека, который больше думает о будущем, нежели о прошлом.
— Пока, Санденс. Увидимся в понедельник.
Вивьен протянула ему руку, и Джон крепко пожал ее.
— Спасибо, Джон.
— Спасибо тебе. Развлекись и повесели ее. Идите, а я задержусь.
Они вышли, оставив Джона в церковной тишине и покое.
Вечер изгнал из города естественный свет, чтобы нарядиться в искусственный. Они сели в машину и направились на Манхэттен, в это великолепие светового макияжа. Вивьен спокойно вела машину и слушала племянницу, предоставив ей самой выбирать тему для разговора.
Она ни слова не сказала ей о матери, и девушка тоже ничего не спросила. Словно по какому-то молчаливому соглашению, они отвергали сейчас мрачные мысли. Не для того, чтобы обмануть память. Обе в глубине души прекрасно понимали — и не было никакой нужды говорить об этом, — что пытаются исправить ошибку не только ради самих себя.
Так они ехали дальше, разговаривая о том о сем, и постепенно у Вивьен возникло ощущение, будто с каждым оборотом колеса, с каждым ударом пульса стираются их родственные отношения тети и племянницы и они все больше становятся подругами. Вивьен почувствовала, как что-то отпустило у нее в душе, поблекло лицо Греты, все время стоявшее перед глазами, и растаяла терзавшая по ночам картина обнаженной Санденс в объятиях мужчины старше ее отца.
Они оставили за спиной остров Рузвельта и ехали по восточной набережной Ист-Ривер в Даунтаун, когда это произошло.
Примерно в полукилометре от них, справа, внезапно вспыхнуло ослепительное зарево, которое затмило собою абсолютно все освещение в городе, и на мгновение показалось, будто там слились воедино все огни на свете.
Потом почудилось — вроде задрожала дорога под колесами. И наконец в открытые окна машины ворвался оглушительный грохот взрыва.
Глава 12
Рассел Уэйд только вошел в дом, как внезапно в стороне Нижнего Ист-Сайда возникла необычайно яркая вспышка. Огромные, во всю стену, окна гостиной превратились в раму для этого зарева, такого яркого, что казалось, будто это какая-то игра. Но ослепительный сполох мгновенно превратился в гигантское бушующее пламя, которое погасило весь прочий свет в городе.
Сквозь небьющиеся стекла долетел глухой рокот — не гром, а его человеческая разрушительная имитация. И тотчас зазвучала многоголосая какофония самых разных сигналов тревоги, приведенных в действие взрывной волной, — истеричные, но не злобные звуки, подобные пустому лаю маленькой собачки из-за решетки.
Рассел невольно отпрянул от окна. Он знал, что произошло. Он сразу это понял. Он уже видел такое и испытал на собственной шкуре, в другом месте. Он знал, что эта вспышка означает неожиданное потрясение, страдание, пыль, крики, раны, проклятья и молитвы.
Означает смерть.
И вместе с этой вспышкой столь же внезапно мелькнули в сознании картины и воспоминания.
— Роберт, прошу тебя…
Его брат, охваченный волнением, проверял аппараты и объективы, рылся в карманах, нащупывая катушки с пленкой. Не глядя на него. Может, стеснялся. Может, уже представлял снимки, которые сделает.
— Ничего не случится, Рассел. Ты только не переживай.
— И куда ты?
Роберт ощутил запах его страха. Сам он привык к нему. Весь город был пронизан этим запахом. Он стоял в воздухе.
Словно недоброе предчувствие, что сбудется, словно кошмар, который не кончается с пробуждением, словно крики умирающих, которые не умолкают и после их смерти.
Он посмотрел на брата, будто впервые увидел его с тех пор, как они приехали в Приштину. Ему, перепуганному подростку, тут нечего было делать.
— Мне нужно пойти туда. Я должен быть там.
Рассел понимал, что иначе и быть не может. И в то же время сознавал, что никогда не смог бы, хоть сто жизней проживет еще, поступить так же, как его брат.
Он спустился в подвал через люк, накрытый старым пыльным ковром, а Роберт вышел на улицу. В солнечный день, в пыль, в войну.
Тогда он последний раз видел его живым.
Мысль эта словно подтолкнула Рассела — он бросился в спальню, схватил фотокамеру и вернулся к окну. Погасил весь свет, чтобы избежать отражения, и сделал несколько снимков того далекого, гипнотизирующего, окруженного нездоровым ореолом свечения. Он знал, что снимки эти совершенно бесполезны, но сделал их, чтобы наказать самого себя. Чтобы вспомнить, кто он, что сделал, чего не сделал.
Прошли годы с тех пор, как его брат вышел из ярко освещенной солнцем двери, которая, открывшись, на несколько мгновений усилила далекий звук непрерывных автоматных очередей.
Ничего не изменилось.
С того дня не было утра, чтобы он не просыпался с этой картиной перед глазами и этим звуком в ушах. С тех пор каждый его бесполезный щелчок затвором превращался в еще одну фотограмму того старого страха.