Продолжая нажимать на спуск, он почувствовал, что его охватила дрожь — дрожь от злобы, животной злобы, не стонущей, инстинктивной, словно душа содрогалась в нем, сотрясая и тело.
Щелчки затвора зазвучали лихорадочно,
щелк
щелк
щелк
щелк
щелк
с безумной яростью убийцы, выпустившего в свою жертву
Роберт
все патроны, какие были, но все равно продолжающего нажимать и нажимать на курок, не в силах остановиться, даже когда зазвучали лишь пустые и сухие щелчки бойка.
Хватит, черт побери!
Тотчас, словно вполне естественный ответ, донесся снаружи резкий, нетерпеливый вой сирен.
Проблесковые маячки без гнева.
Проблесковые маячки — яркие, добрые, здоровые, спешащие. Полиция, пожарные, «скорая помощь».
Город получил удар, город ранен, город просит о помощи. И все спешили, со всех сторон, со скоростью, какую позволяли им милосердие и воспитание.
Рассел отложил фотоаппарат и отыскал пульт управления телевизором. Включил и сразу попал на канал «Нью-Йорк-1». Передавали прогноз погоды. Но уже через две секунды человека на фоне картинок с дождем и солнцем без всякого предупреждения сменил крупный план Фейбера Эндрюса, одного из ведущих канала. Глубокий голос, умное лицо человека, оценивающего ситуацию не по долгу службы, а по-человечески.
— Мы только что получили сообщение о том, что мощный взрыв разрушил здание в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке. Число жертв уточняется, но уже ясно, что оно довольно значительно. Других сведений пока нет. В данный момент нам неизвестны причины и мотивы этого горестного события, оценку которому мы надеемся дать позднее, не квалифицировав его как уголовное преступление. Все хорошо помнят столь же печальные события недавнего прошлого. Сейчас весь город, вся Америка, возможно, весь мир с волнением ожидают разъяснений. Наши корреспонденты уже отправились на место события, и вскоре мы сможем сообщить вам самую последнюю информацию. Пока на этом все.
Рассел переключился на Си-эн-эн. Здесь тоже сообщали о взрыве, другие лица и другими словами, но с тем же смыслом. Рассел выключил звук, оставив только картинку, и опустился на диван. Свет за окном, казалось, исходил из холодной звездной дали космического пространства. А внизу слева лучилось солнце-убийца, затмевавшее все звезды.
Когда родители подарили ему эту квартиру, он порадовался, что оказался на двадцать седьмом этаже, откуда открывался восхитительный вид на весь Даунтаун: Бруклин и Манхэттенский мост слева, «Утюг» справа и Нью-Йорк-Лайф-Иншеранс-Билдинг прямо напротив.
Теперь эта панорама представляла собой лишь еще один повод для печали.
Все произошло так поспешно, так быстро с того момента, как его выпустили после ночи, проведенной в полицейском участке. И все же теперь, когда он вспоминал эти события, они прокручивались перед ним как в замедленной съемке. Он отчетливо помнил каждую деталь, каждую краску, каждое ощущение. Словно в наказание, бесконечно, вновь и вновь проживая эти мгновения.
Будто снова и навсегда оказался в Приштине.
Из полицейского отделения домой он ехал молча. И молчать собирался всю дорогу. Адвокат Корни Торнтон, старый друг семьи, понял его и на какое-то время оставил в покое.
Но потом передышка закончилась. И началась атака.
— Твоя мать очень беспокоится за тебя.
Не глядя на него, Рассел пожал плечами.
— Моя мать всегда из-за чего-нибудь беспокоится.
Он представил себе идеальную фигуру и холеное лицо Маргарет Тейлор Уэйд, принадлежащей к бостонской буржуазии, — по шкале ценностей в этом городе она могла считаться истинной аристократкой. Бостон — самый европейский город на восточном побережье Америки. Значит, самый изысканный. И Маргарет являла собой одну из самых ярких его представительниц. При своих прекрасных манерах, элегантности, прелестной внешности она, конечно, не заслужила того, что преподнесла ей жизнь: одного сына убили, когда он снимал военный репортаж в бывшей Югославии, а второй вел такую жизнь, что доставлял ей, пожалуй, еще больше горя.
Наверное, она так и не пришла в себя ни после первого несчастья, ни после второго и жила отстраненно, воспоминаниями, поскольку они всегда оставались при ней. Со своим отцом Рассел не разговаривал с тех пор, как произошла эта проклятая история с Пулитцером.
Отношение родителей к нему с самого начало вызывало у Рассела некое подозрение. Возможно, каждый из них считал, что погиб не тот сын.
Адвокат продолжал в своем духе, и Рассел прекрасно знал, к чему он ведет.
— Я сказал ей, что ты ранен. Она считает, что было бы уместно показаться врачу.
Рассел невольно улыбнулся.
Уместно.
— Моя мать безупречна. Умеет выбрать не только самое верное слово в нужный момент, но еще и самое красивое.
Торнтон откинулся на кожаную спинку сиденья, расслабившись, как поступают в безнадежной ситуации.
— Рассел, я знаю тебя с детства. Не думаешь ли ты, что…
— Адвокат, вы здесь не для того, чтоб выносить приговор или оправдывать меня. Для этого существуют юристы. И не для того, чтобы читать мне мораль. Для этого есть священники. Вы должны только вытаскивать меня из неприятностей, когда вас об этом просят.
Рассел обернулся и посмотрел на него, слегка улыбнувшись:
— Мне кажется, вам платят за то, чтобы вы это делали. Прекрасно платят — ваша почасовая ставка соответствует недельному заработку рабочего.
— Вытаскивать тебя из неприятностей, говоришь? Именно этим я и занимаюсь. Но в последнее время, мне кажется, это происходит чаще, чем дозволяют приличия.
Адвокат помолчал, словно раздумывая, продолжать или нет. Наконец решил завершить свою мысль:
— Рассел, каждый человек имеет право, предоставленное конституцией и его собственным разумом, уничтожать себя каким угодно способом. А у тебя в этом плане особенно богатое творческое воображение.
Он взглянул ему в глаза и из адвоката-защитника превратился в ухмыляющегося палача.
— Отныне я буду рад отказаться от почасовой оплаты. Скажу твоей матери, чтобы, когда понадобится, обращалась к кому-нибудь другому. А я буду сидеть себе с сигарой и стаканом хорошего виски и наблюдать, как ты уничтожаешь себя.
Больше он ничего не сказал, потому что больше и нечего было сказать. Лимузин привез Рассела домой, на Двадцать девятую улицу между Парком и Мэдисон. Он вышел не попрощавшись, не ожидая жеста, с каким обычно расстаются знакомые, но хорошо ощутив замаскированное презрение и нескрываемое профессиональное равнодушие. Поднялся в свою квартиру, подхватив на лету ключи, которые ему кинул консьерж. Едва открыл дверь, как зазвонил телефон. Рассел точно знал, кто звонит. Он взял трубку и сказал «Алло!», не сомневаясь, чей голос сейчас услышит. Этот голос и произнес:
— Привет, фотограф. С тобой вчера грубо обошлись, не так ли? За игорным столом и копы.
Рассел представил себе этого человека: темнокожий, толстый, неизменно в темных очках, двойной подбородок, который пытается скрыть небольшая бородка, рука в кольцах держит мобильник, едет на заднем сиденье «мерседеса».
— Ламар, у меня сейчас не то состояние, чтобы выслушивать твой собачий бред. Что тебе нужно?
— Ты знаешь, парень, что мне нужно. Деньги.
— Сейчас у меня нет их.
— Ладно. В таком случае, думаю, тебе стоило бы позаботиться о том, чтобы поскорее найти их.
— А то что? Убьешь?
На другом конце провода раздался наглый смех, и последовала еще более унизительная угроза.
— Искушение велико. Но я не настолько дурак, чтобы отправлять тебя в ящик с пятьюдесятью тысячами долларов, которые ты мне должен. Просто пошлю к тебе пару своих ребят, которые кое-что объяснят тебе по жизни. Потом дам время вылечиться. И снова пришлю, пока не встретишь их с моими деньгами в руках, которые к тому времени превратятся в шестьдесят тысяч, если не больше.
— Ты дерьмо, Ламар.
— Да, и жду не дождусь часа показать тебе, какое. Привет, фотограф моей задницы. Попробуй теперь в «Колесе фортуны», может, там повезет.
Рассел опустил трубку, стиснув челюсти, не желая больше слышать издевательский смех Ламара Монро. Другого такого сукина сына еще надо поискать в ночном Нью-Йорке. К сожалению, Рассел знал, что слов на ветер он не бросает, а относится к числу тех, кто держит свое обещание, особенно если иначе рискует потерять лицо.
Он прошел в спальню и разделся, швырнув одежду на кровать. Рваный пиджак отправился в мусорный бак. В ванной он принял душ и побрился, с трудом поборов искушение намазать пастой для бритья зеркало, а не лицо. Чтобы не видеть своей физиономии. Чтобы не видеть ее выражения. Ведь он вернулся домой один. Это значит, нечего выпить, нет ни грамма кокаина и ни цента в кармане.
Квартира, в которой он жил, неофициально числилась за ним, но на деле принадлежала одной из семейных фирм. Даже мебель тут оплаченный матерью дизайнер со вкусом подобрал из обширного выбора дешевых товаров в «Икее» и других подобных магазинах.
Причина проста. Все знали, что Рассел продаст все ценное, с чем только соприкоснется, чтобы оставить деньги за игорным столом.
Так уже неоднократно происходило прежде.
Машины, часы, картины, ковры.
Все.
С разрушительной яростью и маниакальным педантизмом.
Рассел опустился на диван. Он мог бы позвонить Мириам или другой модели из тех, с кем встречался последнее время, но принимать их у себя возможно только при условии, что он выложит на стол хоть немного белой пыли. И нужны деньги, чтобы пойти с ними куда-нибудь. В эту минуту, когда на душе так пусто, ему хотелось хоть что-нибудь иметь вокруг себя. Но все это стоило денег. И тут ему пришла в голову одна мысль.